Одинокой женщине подкинули младенца на крыльцо, и тайна его происхождения раскрылась только спустя годы

Тем временем жизнь за пределами Олениного двора шла своим чередом. Ульяна Петровна всё так же собирала новости по дворам и у магазина и по-прежнему считала, что говорит людям не сплетни, а правду в глаза. Только смеялась она уже реже, чаще хмурилась и всё больше любила хвастаться Лесей.

— Моя Леська как у Христа за пазухой живёт, — говорила она при каждом удобном случае. — Муж у неё — всем мужьям муж. Преподаёт в учебном заведении, человек образованный, уважаемый. Дом у них — полная чаша. Была я там, своими глазами видела. Не жизнь, а картинка.

Раиса, конечно, не могла промолчать. Если Ульяна Петровна несла в магазин гордость, Раиса тут же искала, чем бы эту гордость оцарапать.

— А я слышала, твоя Леська этого преподавателя из семьи увела, — протянула она однажды, сладко прищурившись. — И староват он для неё. У него сын почти её ровесник. Вот тебе и тихоня.

— Рот у тебя поганый, Раиса, — прошипела Грициха. — Зависть тебя сожрёт раньше всех твоих болячек.

Они могли сцепиться на ровном месте, у полки с крупой, у ящика с яблоками, у самого прилавка. Христина сначала пыталась их урезонить, потом просто выгоняла:

— Идите на улицу. Хватит мне магазин своим ядом коптить.

Но за Лесю Ульяна Петровна держалась особенно крепко. Дочь была для неё доказательством: всё не зря. Пусть кто-то смеётся над Павлом, пусть вспоминает старые проделки её сына, пусть упрекает её саму в длинном языке, зато дочь живёт богато, далеко, красиво. Значит, и в их семье есть чем гордиться.

Только счастья у Леси не было.

Валерий, её муж, был старше, умён, обеспечен и любил её с такой болезненной преданностью, что иногда эта любовь казалась ей не даром, а цепью. Он ушёл ради неё из прежней семьи, потерял расположение сына Богдана, отдал Лесе дом, деньги, внимание, свою слабость, свою гордость. Он смотрел на неё так, будто она была последним светом в его жизни. А она не могла ответить тем же. Не могла и всё.

Иногда ей казалось, что единственное чувство, ещё оставшееся в ней живым, — раздражение. Раздражение на Валерия, на его осторожную ласку, на его готовность прощать, на его голос, на его шаги за дверью. Оно было горьким, тёмным, но хотя бы настоящим. Пока она злилась, она чувствовала себя не мёртвой.

— Что моя Лесенька такая сердитая? — спросил как-то Валерий, заглянув к ней в спальню.

— Не разговаривай со мной, будто я больная, — сорвалась она и швырнула чашку на пол. Чай расплескался тёмным пятном у ковра. — Ненавижу это.

— Я хотел приласкать тебя. Ты в последнее время совсем на себя не похожа. Может, тебе отдохнуть? Подлечить нервы?

— Сам лечись. Просто не раздражай меня.

Он долго смотрел на неё. Не сердито даже — устало, беспомощно, как человек, который слишком долго стучит в закрытую дверь и уже понимает, что его не ждут.

— Иногда мне кажется, — сказал он тихо, — что тебя раздражает одно моё существование.

Так и было. Но Леся не ответила. Потому что честный ответ был бы жестокостью, а жестокости в их доме и без того хватало. Она только отвернулась к окну.

Валерий мучился. Он знал женщин, знал, как отвечают на ласку, как загорается тело, если в душе есть хоть искра. Но Леся оставалась холодной. Ещё до брака она сказала ему:

— Детей не жди. Их не будет.

Сначала он решил, что она просто не может стать матерью. Потом понял: может, но не хочет. Как врач, он видел то, что она пыталась скрывать. Сцены, уговоры, просьбы, обиды — всё разбивалось о её молчание. Чем сильнее он стремился приблизиться, тем дальше она уходила.

Когда-то он увидел в ней не только красоту, а надлом. В глазах Леси жила не лёгкая грусть, а что-то тёмное, тревожное, словно далёкий отблеск беды. Ему казалось, он сможет увезти её от прошлого, заслонить собой, вылечить любовью. Он мечтал, что однажды в её глазах появится живая, озорная искра. Но тьма не исчезла. Она просто поселилась в их доме. И порой Валерию казалось, что этот мрак переходит и в него самого.

Снаружи жизнь Леси выглядела устроенной. Хорошая одежда, дорогая машина, дом, где всё было продумано до мелочей, муж, который ловил её настроение по одному движению бровей. Но внутри этого благополучия она чувствовала себя гостьей, которую забыли спросить, хочет ли она оставаться. Её раздражали не только Валерий и его любовь. Её раздражали комнаты, в которых было слишком чисто, зеркала, в которых она видела чужую ухоженную женщину, тишина, где не слышалось детского голоса.

Иногда ночью Леся просыпалась и долго лежала, глядя в потолок. Валерий спал рядом осторожно, словно даже во сне боялся задеть её. Она слушала его дыхание и думала о Марте. Не представляла её ясно — девочка менялась, росла, а в памяти Леси оставался то младенец, которого она почти не держала на руках, то маленькая девочка у Олениного забора. Из этих обрывков складывалась не дочь, а боль. Поэтому Леся запрещала себе думать дальше. Как только в груди начинало саднить, она поднималась, уходила на кухню, пила холодную воду и убеждала себя, что всё давно решено.

Валерий не понимал этой ночной пустоты, но чувствовал её. Он мог купить ей что угодно, отвезти куда угодно, окружить удобством, защитить от внешнего мира. Но от того, что жило внутри неё, защиты не было. И чем больше он старался, тем сильнее Леся ощущала его любовь как укор. Он будто каждый день доказывал: можно было выбрать жизнь, тепло, семью. А она когда-то выбрала страх. Эту правду она ненавидела сильнее, чем мужа.

С Надей Леся встречалась раз в неделю. Они сидели в летнем кафе, пили кофе с мороженым и говорили обо всём, о чём не могли говорить ни с кем другим. Та давняя тайна связала их крепче дружбы. У Нади были знакомые, приятельницы, соседки. У Леси по-настоящему была только Надя.

— Боюсь я, Леська, — призналась однажды Надя. — Не может всё время быть хорошо. Мы с тобой такое натворили, а жизнь будто лицом к нам повернулась. Может, мы душу кому-то тёмному продали, сами того не поняв?

— Не выдумывай, — устало сказала Леся. — У тебя, может, и хорошо. У меня ничего хорошего. Валерия ненавижу, мучаю, но не ухожу. Благодаря этой ненависти я хотя бы понимаю, что ещё жива.

— Дура ты была, дурой и осталась. Такой любовью, как у него, платят любовью, а не ненавистью.

— Поздно.

— Ты домой после свадьбы так ни разу и не приехала.

— Боюсь Марту увидеть. Родила бы другого ребёнка — было бы ещё хуже. Смотрела бы на него и думала: этот со мной, а ту выбросила.

— Тише, люди смотрят.

— Пусть смотрят. Болит, Надя. Вот тут, — Леся ударила себя кулаком в грудь. — Иногда выть хочется.

— Бедный Валерий.

— Я его не держу. Он сам держится.

— А как же… ну, близость?

Леся долго мешала ложечкой растаявшее мороженое, потом сказала почти равнодушно:

— Есть у меня любовник. Иначе можно сойти с ума.

Надя едва не подавилась кофе.

— Ты рисковая. Валерий узнает — что будет?

— Пусть узнает.

— Любишь хоть?

— Я в любовь уже наигралась. Это просто тело. Совпадение.

Надя покачала головой.

— Допрыгаешься.

Сама Надя жила иначе. Её муж Григорий был значительно старше, богат, надёжен и любил её так, что она поначалу боялась поверить. Познакомились они в доме, где Надя работала. Она была домработницей, знала своё место, не поднимала глаз на таких мужчин и даже не думала, что кто-то вроде Григория может всерьёз посмотреть в её сторону.

А он посмотрел. Увидел в ней спокойствие, хозяйственность, скромную красоту, ту мягкую женскую силу, которую не купишь ни одеждой, ни дорогими украшениями.

Когда он впервые пригласил её в ресторан, Надя отказалась. Решила, что он смеётся. Потом он стал приносить цветы, говорить с ней уважительно, смотреть так тепло, что у неё путались мысли. Однажды при хозяевах сказал:

— Хочу украсть у вас Надю. Не дело моей девушке прислуживать другим.

Надя покраснела до слёз.

— Я никуда не ухожу. Григорий Николаевич шутит.

— Не шучу, — ответил он спокойно. — Я долго присматривался и понял: лучшей жены мне не найти.

Он дал ей время привыкнуть, обещал добиться её любви. И добился. С ним Надя впервые узнала, что счастье может быть не громким, не праздничным, а тихим, плотным, надёжным. Она родила сына и дочь, стала той самой «душечкой-пампушечкой», как ласково называл её муж, и уже не стеснялась своей мягкой полноты. Григорию она нравилась именно такой.

А Леся долго не решалась вернуться в деревню. Потом всё-таки поняла: надо проверить себя. Ирина погибла, Роман свободен. Прошло достаточно времени. Может, та прежняя любовь ещё жива? Может, между ними сохранилась искра, которую не смогли потушить годы?

Она приехала зимой, на блестящей красной машине, в белом полушубке. Раиса увидела её первой и, конечно, понеслась в магазин. Ульяна Петровна сияла от подарков: отцу ноутбук, матери кухонный комбайн, брату с невесткой дорогие телефоны, всяких деликатесов полные сумки. Но за хлебом и местной колбасой всё равно пошла — чтобы все видели, как дочь любит родные места.

— Зачем она приехала? — пытала Раиса.

— Соскучилась, — важно отвечала Ульяна Петровна. — По нам соскучилась.

Леся спросила мать об Ирине.

— Как это случилось?

— Море забрало. Шторм был. Тела не нашли.

— Роман сильно горевал?

— Ещё как. Пить начал, исхудал, постарел. Сейчас благодаря Олене вроде взялся за ум.

— Благодаря Олене?

— Детей его привечает. Кормит, смотрит за ними. А куда им? Мать ушла, отец пьёт. Вот они к ней и тянутся. Соня с Мартой вообще как сёстры. Да они и похожи чем-то.

Леся сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

«Если бы ты знала, мама, насколько близка к правде. Соня и Марта действительно сёстры. Отец у них один — Роман».

Она решила зайти к нему будто бы выразить соболезнование.

— Папа, там красивая тётя тебя зовёт, — прибежала Соня.

Роман вышел во двор. Увидев Лесю, улыбнулся:

— Какими ветрами?

От прежнего Романа осталась, пожалуй, только улыбка. Он постарел, осунулся, поседел. Одежда простая, рабочая, плечи чуть опущены. Леся смотрела на него и не верила: неужели это тот мужчина, по которому она когда-то сходила с ума? Тот, ради которого готова была на всё?

— Приехала к родителям, — сказала она. — Зашла посочувствовать.

— Спасибо. Зайдёшь?

— Нет. Я на минуту. Хотела тебя увидеть.

Повисло неловкое молчание.

— Дети есть? — спросил Роман.

— Нет. А могли быть у нас с тобой.

Он нахмурился.

— Странно ты говоришь. Какие у нас дети? Я был женат. У меня трое.

Ей хотелось закричать: «Вот же наша дочь, во дворе Олены!» Марта вместе с Соней, Денисом и Матвеем чистила снег, смеялась, кидала снежки. Девочка была такая живая, такая настоящая, что у Леси внутри болезненно сжалось.

— Помнишь ивы у реки? — спросила она.

— Зачем это вспоминать? Всё было мимолётно и неправильно. Ты девчонкой была. Я виноват. Прости.

— Пап, мы к тёте Олене снег чистить! — крикнул Денис.

Дети гурьбой убежали в соседний двор.

Леся усмехнулась:

— Смотрю, у вас тут семейная взаимовыручка. Твой двор почистили, теперь к Олене. Глядишь, семья на два двора и сложится.

— К чему ты это?

— К тому, что Олена у нас святая. Бездомных подбирает, вдовцов прибирает.

Лицо Романа стало жёстким.

— Ты злая, Леся. И говоришь сейчас прямо как твоя мать. Пришла соболезновать, а всех грязью обдала. Уходи. И больше к моему дому не подходи.

Олена в это время развешивала бельё и видела разговор издалека. Когда Леся повернулась, она узнала её.

— Леська! Привет! Какая красавица стала!

— Привет, — холодно бросила Леся и прошла в свой двор.

На следующее утро она уехала.

Никогда не возвращайтесь в прошлое — Леся поняла это окончательно. Там уже ничего нет. Юный, желанный, недоступный Роман остался только в памяти. Настоящий Роман вызывал скорее жалость, чем страсть. Марта тоже уже не казалась ей дочерью. Родить — родила. Но дочерью девочка стала Олене. И всё.

Она вернулась к Валерию, которого ненавидела, и к любовнику, которого не любила. Если бы в старые времена узнали, кто её любовник, её бы, наверное, сожгли на костре…