Одна ФРАЗА старушки обернулась для МАЖОРОВ самым жестоким испытанием в их сытой жизни

— Собирайтесь, — бросил Семен, проходя мимо с канистрой. — Хотя собирать вам нечего. В кузов.

Они не закричали от радости и не бросились обниматься. Радость требовала сил, а сил почти не осталось. Трое медленно побрели к грузовику, переставляя тяжёлые ноги в раскисших сапогах. Забраться в высокий кузов оказалось трудно; мышцы дрожали, пальцы соскальзывали с мокрого борта. Они устроились в углу на старых покрышках и накрылись жёстким брезентом от ветра.

Лагерь сворачивали быстро. Вагончик глухо скрипел, ящики исчезали в кузове, следы работы заметали грязь и мокрый снег. Остап смотрел на место, где ещё вчера стояли их миски, где сохла у печки мокрая одежда, где они научились молчать, и не мог понять, ненавидит он этот клочок земли или уже связан с ним чем-то страшным и прочным. Лесопилка растворялась в лесу, как будто её никогда здесь и не было. В новом сезоне она могла появиться в другом месте, среди других деревьев, с теми же молчаливыми людьми.

Двигатель взревел. Грузовик дёрнулся и пополз по разбитой дороге. Их швыряло на железные борта, подбрасывало на ямах, но никто не жаловался. Они смотрели поверх края брезента на уходящий назад лес. Лес провожал их без сожаления. Она не праздновала победу и не дарила прощение. Просто отпускала тех, кто выжил, предварительно забрав всё лишнее.

Ехали несколько часов. Сначала вокруг был только лес, потом деревья стали редеть. К вечеру сквозь рёв мотора донёсся звук, которого они не слышали почти год: ровный далёкий гул машин.

Грузовик остановился. Мотор ещё гремел, но сквозь этот грохот уже слышалась другая жизнь: шины по асфальту, далёкий сигнал, ветер на открытом пространстве. Задний борт с лязгом откинули.

— Выходите, — сказал Гнат.

Они спрыгнули на обочину. Под ногами было твёрдо. Не мох, не грязь, не снег. Асфальт. Дорога тянулась прямой серой лентой, по ней изредка проходили фуры и легковые машины. За обочиной рос кустарник, дальше опять начинался лес, но уже не такой плотный, не такой всесильный.

Левко стоял у заднего колеса. Оружия в руках у него не было. Он смотрел на троих — худых, заросших, в рваных ватных куртках, с лицами людей, проживших за год десяток лет.

— Уговор выполнен, — сказал он. — Вы отработали хлеб. Мы вывезли вас к людям. До большого города далеко, но дорога есть. Дальше сами.

Эти слова, простые и короткие, прозвучали страннее любого приговора. Никто не держал их за ворот, не направлял ружьё, не толкал в спину. Свобода стояла перед ними серой полосой асфальта, и от неё почему-то тоже было страшно: теперь нельзя было прятаться за приказами, пайком и нормой.

Остап открыл рот, но слова не вышли. Ему нечего было сказать этому человеку. Всё было жестоко. Но всё было сказано заранее и выполнено точно. Левко достал из кармана куртки видеокамеру и положил её на бетонный столбик у дороги.

— Ваша прежняя жизнь на плёнке, — произнёс он. — Наших лиц, дороги, места там нет. Только вы. Хотите — заберите. Хотите — оставьте. Мне она ни к чему. Вам, думаю, тоже.

Он развернулся, забрался в кабину. Гнат захлопнул борт. Тяжёлый грузовик вырулил на трассу, оставил облако чёрного дыма и исчез за поворотом. На обочине остались трое и маленькая чёрная камера на сером бетоне…