Окружающие не верили Ирине, но она пыталась остановить похороны учительницы, услышав условный стук из гроба

— Женщина…

Ирина подняла голову. Перед лавочкой стоял высокий худой мужчина в зелёной хирургической одежде и расстёгнутой куртке. По длинной шее при речи двигался кадык. Вместо фонендоскопа с неё свисал шнурок с ключами.

— Это вы орудовали клещами на кладбище? Я Гончар, дежурю в реанимации.

Не спросив разрешения, он опустился рядом. Вытащил сигарету, но огня не поднёс, оставил её между пальцами.

— Мне нужно кое-что сказать, а поговорить не с кем. Родные слушать не хотят: невестка уверяет, что сама всё понимает, сын сейчас вообще ничего не воспринимает.

Ирина молча ждала.

— Думаю, она останется жива. Обещать не могу, но шансы скорее хорошие. Ещё полчаса — и я бы этого не сказал. — Он помолчал. — Только это не летаргия. Её, по правде, почти и не встречают. Здесь тяжёлое отравление лекарством: оно резко замедляет дыхание и работу сердца. Человек кажется мёртвым. Не послушаешь как следует, долго, не снимешь кардиограмму — можешь принять за умершего. Особенно если хочешь ошибиться.

— Кто дал ей это лекарство? — спросила Ирина.

— Со слов невестки, у неё были таблетки для сна, назначенные участковым. Могла перепутать дозу, принять лишнее. Старики, бывает, путают. — Гончар наконец взглянул на собеседницу; глаза у него были воспалённые, красные. — Я должен уведомить полицию и уже это сделал. Но скажу честно: родные заявят, что она сама выпила слишком много, участковый сошлётся на тёмную комнату и поздний ночной вызов. Тогда всё могут свести к халатности. Выговор, возможно, увольнение. На этом закончится.

— Не принимала она снотворного. Никогда, — сказала Ирина. — От него, говорила, голова как ватная, а утром ей надо в сад. Мятный чай она пила.

Доктор долго смотрел на неё. Кивнул, словно запомнил что-то важное.

— Пора мне обратно. — Он поднялся. — Вам лучше домой идти. Всё равно пройти не дадут: невестка попросила отметить, чтобы вас не пропускали.

Гончар ушёл, спрятав незажжённую сигарету за ухо. Провожая его взглядом, Ирина подумала: наверное, уже много раз пробовал бросить.

У железной дороги, на окраине бывшего совхозного посёлка, оставались всего три семьи из табора, когда-то осевшего здесь. Молодые разъехались кто куда, старики лежали за Берёзовкой, там, где за тридцать лет выросла целая цыганская улица из чёрных надгробий. Ирина жила в крепком кирпичном доме, который построил Павел. Он же пристроил широкое крыльцо и превратил сарай в мастерскую.

В мастерской всё ещё стоял его горн. На гвоздях висели молотки и клещи, в ящике лежали газетные свёртки с оловянными прутками, рядом — нашатырь, серый, как старый сахар. После смерти Павла четыре года назад никто не сомневался: работать здесь больше некому. У котляров лужением занимались мужчины, а Денис устроился на стройку в другом городе и домой возвращаться не собирался.

Через месяц после похорон заведующая столовой районной больницы привезла треснувший котёл. В нём готовили кашу для целого отделения.

— Ирина, помоги. До весны нового нам не дадут. Павел-то всегда брался нам лудить.

Сорок лет Ирина видела, как Павел лудит посуду, и бесчисленное множество раз подавала ему нужный инструмент. После разговора с заведующей она сама разожгла горн и взялась за треснувший котёл. С первого раза вышло плохо. Потом стало получаться лучше, а затем заведующая привезла ещё два котла. Так Ирина и осталась в мастерской одна: лудила самовары, медные ковши, варочные котлы, тазы для варенья. Медной посуды теперь было мало, работы тоже, но вместе с пенсией этих денег хватало им с внучкой.

На крыльце ждала Марина — худенькая, смуглая, с длинной чёрной косой и серьёзным лицом. Ей было пятнадцать, она училась в девятом классе в Каменке. К бабушке попала после ухода матери: жена Дениса оставила семью, когда дочери было три года, а сам он работал с утра до ночи.

— Бабушка, это всё правда? Девчонки мне видео переслали. Ты там на коленях, потом крышку гроба поднимают… Кто-то вас снимал.

Ирина остановилась на ступеньке. О кладбище внучка уже знала; позже выяснилось, что знала вся округа.

— Да.

— Там уже полтысячи просмотров. И комментарии… — Марина отвела взгляд. — Всякое говорят.

— Что именно?

— Будто цыгане её сами отравили, а потом всё подстроили ради денег. Но ведь неправда это, бабушка?…