Он искал простую девушку для заботы о ребенке. Деталь на шее новой няни, лишившая вдовца дара речи
«В понедельник приду». Миша вздохнул, глубоко, от всей души.
«Долго. Два дня». «Это недолго». «Для тебя недолго. Ты взрослая».
Соня смотрела на него, и Артём снова поймал момент, когда ее лицо становилось мягче. «Давай я оставлю тебе задание, — сказала она. — Нарисуй письмо, которое мама Буяна прислала из другого леса. Покажешь в понедельник».
«А если два письма?» «Два еще лучше». Миша кивнул с видом человека, получившего важное поручение, и умчался.
Артём посмотрел на Соню. «Спасибо». «За что?»
«За то, что умеете это делать». Она чуть пожала плечом. «Мама умела. Я у нее научилась».
Вышла. Артём закрыл дверь. Следующая среда. Или четверг.
Семь рабочих дней, и правда перестанет быть предположением. Во вторник Миша простудился. Ничего серьезного, легкий насморк, температура 37,2, вялость.
Артём утром пощупал лоб, посмотрел на красноватое горло, и решил, в садик не везем. Позвонил Соне, она приехала раньше обычного, к половине девятого, с пакетом в руке. «Я захватила имбирь и мед, — сказала она на пороге. — Если не против, сделаю теплое питье. Не лекарство, просто приятно».
Артём не был против. Миша встретил ее на диване, закутанный в плед, с Буяном под боком, с видом человека, которому не здоровится, но который намерен извлечь из этого максимум возможного. «Я болею», — сообщил он Соне с некоторой торжественностью.
«Вижу, — серьезно ответила она. — Как ты?» «Нос не дышит. И читать не могу, голова тяжелая».
«Тогда буду читать я. А ты слушай». Миша немедленно подвинулся, освобождая место рядом с собой на диване.
Соня сняла куртку, взяла с полки книгу, ту, на которой была закладка, и устроилась рядом с мальчиком. Артём постоял в дверях несколько секунд, потом ушел в кабинет. До обеда он работал, звонки, документы, письма.
Но примерно в половине двенадцатого поймал себя на том, что уже минут пять смотрит в одну точку на экране, не видя текста. Встал, вышел, заглянул в гостиную. Миша спал, откинувшись на подушку, рот чуть приоткрыт, Буян зажат в кулаке.
Соня сидела рядом, не двигалась, чтобы не разбудить, и тихо смотрела в окно. Артём зашел, кивнул на кухню. Она осторожно встала, и они вышли.
«Заснул минут двадцать назад, — прошептала она. — Слушал долго, потом глаза закрылись». «Пусть спит».
Артём налил воды, поставил чайник. «Выпьете кофе?» «Да, спасибо».
Они сидели за кухонным столом, Артём напротив Сони, кофе между ними. За окном было серое ноябрьское утро, по стеклу медленно сползали капли. Не ливень, просто промозглая сырость.
Молчали. Но молчание было другим, чем в первые дни, не напряженным, а скорее осторожным. Как пауза перед разговором, который оба знают, нужен, но сложен.
«Вы хотели услышать о маме?» — сказала Соня. Не вопрос, констатация. «Если вы готовы».
Она обхватила чашку ладонями, посмотрела в кофе. «Она родилась в другом регионе. Дед был военным, майор, потом подполковник».
«Они много переезжали. Мама говорила, что к шестнадцати годам сменила семь школ. Привыкла не привязываться к месту, зато привязывалась к людям крепко».
Соня помолчала. «Когда ей было семнадцать, они оказались в столице. Дед получил назначение».
«Мама там и познакомилась с вами. Через общих знакомых, на каком-то дне рождения, она точно не помнила чьем». «На дне рождения Кости Вдовина, — сказал Артём. — Мы учились вместе».
«Он позвал всех подряд, человек сорок было». Соня подняла взгляд, в нем мелькнуло что-то теплое. «Она говорила, было шумно и весело. И что вы единственные не танцевали».
«Я плохо танцевал, — сказал Артём. — До сих пор плохо». «Она смеялась, когда рассказывала. Говорила, стоял у стены с видом человека, у которого есть дела поважнее, но уходить он почему-то не уходит».
Артём смотрел в чашку. Он помнил тот вечер. Помнил девушку, которая пришла с подругой и смеялась так, что было слышно через весь зал.
Он тогда подумал, вот человек, которому хорошо живется. Потом разговорились, и оказалось, что смех был не от беззаботности, а от умения находить радость в любых обстоятельствах. Совсем разные вещи.
«Они с дедом пробыли в столице меньше года, — продолжила Соня. — Потом пришел новый приказ. Дед получил назначение в другой регион».
«Это было неожиданно, он сам не ждал. Все решилось за четыре дня. Мама говорила, в пятницу узнали, в понедельник уже грузили вещи».
«Четыре дня», — повторил Артём тихо. «Она написала вам в тот же вечер, как узнала. Письмо, настоящее, бумажное».
«Телефон у вас был домашний, она не успела дозвониться, линия была занята, потом уже некогда. Написала письмо, попросила подругу передать через знакомых. Не дошло?»
«Не дошло». Соня вздохнула. «Она это поняла не сразу. Сначала ждала ответа, недели три».
«Потом нашла через тех же знакомых ваш точный адрес и написала еще раз. Уже с нового места. Отправила обычной почтой».
«Я ничего не получал». «Я верю вам, — сказала Соня просто. — Мама, в конце концов, тоже верила».
«Она говорила, либо письма потерялись, тогдашняя почта работала ненадежно, либо он ответил бы. Она верила в это». Артём встал, прошел к окну.
Смотрел на сад, тот же темный, голый, ноябрьский. Думал о письмах. Два письма, и ни одного не получил.
Можно было злиться на судьбу, на старую почту, на стечение обстоятельств. Но злости не было. Было только тихое, тупое ощущение потери.
Не острое, как рана, а глухое, как шрам, который давно затянулся, но при изменении погоды напоминает о себе. «Когда она узнала, что беременна?» — спросил он, не оборачиваясь. «Примерно через месяц после переезда».
«Ей только-только исполнилось восемнадцать. Дед был строгим человеком, она боялась сказать. Тянула почти три месяца».
«Когда сказала, он не выгнал, нет. Но стал другим. Холоднее».
«Она говорила, что он никогда не простил ей до конца, не саму беременность, а то, что скрывала. Она не думала…» Артём остановился, подбирая слово.
«Нет, — твердо сказала Соня. — Никогда. Она говорила, это было мое лучшее решение, даже если я тогда еще не знала, что принимаю его».
Артём обернулся. Посмотрел на нее. «Дед, он жив?»
