Он нашёл невесту в лесу едва живой… А её первые слова разоблачили страшную тайну

Лето выдалось ранним и щедрым. Лес густел день ото дня, трава поднималась выше колен, озеро по вечерам светилось мягким золотом. Вода хранила тепло, и даже ночи стали не такими холодными, как в тот майский рассвет, когда Тарас нашел Дарину у осин.

В августе, как и обещал, в город вернулся Марко. Похудевший, бледный, с короткими волосами, которые только начинали отрастать после лечения, но живой. Дарина встретила его на вокзале со Златой на руках. Девочке было два месяца. Марко взял ее впервые, посмотрел на крошечное лицо и заплакал беззвучно, не стесняясь ни людей вокруг, ни собственной слабости.

Через неделю он приехал к Тарасу к сторожевому дому. Один. Привез подарок — маленькую деревянную утку, вырезанную вручную. Сказал, что в больничной палате других занятий почти не было, а руки нужно было чем-то занимать, чтобы не думать лишнего.

Они сидели на крыльце. Тарас наливал чай. Марко держал кружку обеими ладонями; пальцы еще дрожали после лечения.

— Тарас Гнатович, я по делу.

— Слушаю.

— Дарина мне все рассказала. Про лес. Про Оксану. Про то, что вы для нее сделали.

— Я просто нашел человека и не оставил на земле.

— Нет, — Марко покачал головой. — Вы дали ей место, где можно было не бояться хотя бы несколько дней. Иногда это важнее, чем просто вытащить из беды.

Тарас промолчал. Комплименты он переносил хуже ругани.

— Я хотел попросить. Если со мной что-то пойдет не так… если врачи ошибаются или болезнь вернется… Дарина и Злата, у них ведь, кроме Назара, почти никого. А Назар сам еще стоит на краю. Я хочу знать, что им есть куда приехать.

— Не думай сейчас об этом.

— Я обязан думать. После больницы вообще начинаешь думать о вещах, о которых нормальные люди думают только в старости.

Тарас долго смотрел на озеро. Потом сказал:

— Приезжайте. Все. Когда нужно.

Марко выдохнул.

— Спасибо.

Они помолчали. Ветер шевелил листья осин, на воде расходились круги от рыбы.

— И еще, — неловко сказал Марко. — Можно я вас иногда буду крестным называть? Просто так. Без обязательств. У меня в детстве крестного не было. Отец всегда говорил, что вера — слабость. А после лечения мне почему-то кажется наоборот.

Тарас посмотрел на него: чужой парень, не его сын, сводный брат Назара, бывший любимый Дарины, отец девочки, которую сам Тарас видел всего однажды. По всем законам жизни они не должны были сидеть рядом на этом крыльце. Но сидели.

— Можно, — сказал он.

В сентябре, когда лес начал желтеть на кончиках листьев, в сторожевой дом приехали все сразу. Дарина со Златой на руках. Назар — тихий, повзрослевший будто на несколько лет. Марко — еще слабый, но улыбающийся. Лада приехала утренним автобусом, привезла яблоки и снова пирожки. Василь Степанович тоже заглянул, как он сказал, «проверить обстановку», а на самом деле принес настойку на бруснике.

Тарас жарил рыбу на углях во дворе. Злата лежала в коляске и смотрела в небо круглыми серьезными глазами. Лада разговаривала с Дариной так, будто знала ее много лет. Назар и Марко сидели рядом, плечом к плечу, и молчали. Но это было хорошее молчание — такое бывает между братьями, которым уже не нужно доказывать друг другу, что они рядом.

Тарас стоял у мангала и смотрел на этих людей. Еще несколько месяцев назад он был один в лесу, с обидой на женщину, которой давно не было, с дочерью, которой не звонил, с домом, где тишина стала привычнее человеческого голоса. Тогда ему казалось, что так и должно быть: у каждого своя судьба, свои стены, свой берег. А теперь во дворе смеялись люди, которые, если рассуждать строго, ему почти никто. Но они были здесь, и это простое присутствие оказалось важнее любых родственных доказательств. Потому что однажды утром он увидел в мокрой осоке белое платье и не прошел мимо.

— Кукушку слышите? — спросила Лада, прислонившись к перилам.

Тарас прислушался.

— Слышу.

— Сколько она тебе кукует?

Он начал считать. На этот раз не сбился.

— Много, Лад. Очень много. Хватит на всех.

Первым засмеялся Назар. За ним Дарина, потом Марко, потом Лада. Наконец засмеялся и сам Тарас — свободно, непривычно, так, будто смех давно ждал, когда его выпустят.

Лес стоял зеленый, уже тронутый желтизной. Озеро светилось. Впереди была долгая, спокойная, неторопливая жизнь — та самая, к которой Тарас, наверное, всегда был приспособлен. Просто слишком долго не позволял себе заметить, что она у него есть.