Он пошутил, что женится на женщине рядом, если переживёт операцию, но слова медсестры заставили его взглянуть на неё иначе

То есть четыре месяца, в которые я мог только сидеть и думать. Никогда в жизни у меня не было столько времени. И я сел разбирать, что произошло с фирмой.

Не из мести. Вернее, сначала из мести, я честно скажу, первые недели я об этом думал именно так. А потом я поднял список сотрудников и посмотрел на фамилии.

Одиннадцать человек. Слесарь Сашка Дорошенко, у него трое. Маляр Вадим, у него ипотека.

Приемщица Света, мать-одиночка. Дед Степаныч, шестьдесят восемь лет, который у меня работал мотористом восемь лет и которому просто некуда идти. Им всем не выплатили за два с половиной месяца.

Сашке Дорошенко триста восемьдесят тысяч. Одиннадцать человек — это цифра. А у цифры нет лица, поэтому назову хотя бы троих.

Сашка Дорошенко, тридцать девять лет, слесарь. Работает у меня с шестнадцатого года. Трое детей, младшему — два. Когда начались невыплаты, он не пошел жаловаться.

В августе приехал ко мне домой с пакетом яблок из сада и сказал: «Андрей Викторович, вы там держитесь, мы подождем». И подождал два с половиной месяца без зарплаты с тремя детьми. Вадим, сорок четыре, маляр.

Лучший из всех, кого я видел. Он делал переходы так, что переход было не найти. Ипотека — восемь лет платить.

Он единственный сказал мне в лицо неприятное. Позвонил в сентябре, за неделю до операции: «Андрей, я тебя уважаю, но у меня в октябре платеж и жену кормить нечем. Ты болеешь, я понимаю, только я тоже человек». И положил трубку. Он был абсолютно прав, и это была единственная ночь за восемь месяцев, когда я не следил за давлением.

Степаныч, шестьдесят восемь, моторист. Восемь лет у меня и сорок до этого — на заводе. Идти ему было некуда, он и не пошел.

В октябре, когда фирма уже встала, он приходил в пустой бокс и подметал. Бесплатно. Потому что дома сидеть не мог, а сервис был единственным местом, где он был нужен.

Мне про это рассказала Света. И вот когда я это услышал, я, лежа дома с распиленной грудиной, первый раз подумал не про Игоря и не про Наталью, а про то, что у меня есть шестидесятивосьмилетний мужик, который подметает пустой бокс, потому что я подписал доверенность и восемь месяцев берег нервы. И вот с этого момента вопрос перестал быть про Игоря.

Я поднял все. Четыре месяца, интернет, злость и, как выяснилось, хорошая память на цифры, потому что четырнадцать лет сам считал себестоимость. Восстановил движение оборудования по договорам аренды, поднял через знакомых выписки по счетам и увидел, что деньги за услуги, оказанные моим сервисом в мае и июне, ушли на счет нового сервиса, а работы были выполнены на моих подъемниках моими людьми.

Нашел трех клиентов, готовых письменно подтвердить, что оплачивали ремонт, сделанный у меня, а квитанцию получали от другой конторы. Это заняло у меня три с половиной месяца. Я не юрист.

Я собрал папку в четыреста семнадцать листов и в феврале отнес ее адвокату, которого мне нашла Елена Михайловна через мужа своей подруги. Адвокат Роман Александрович посмотрел, полистал минут сорок и сказал: «Андрей Викторович, вы понимаете, что вы сделали работу, за которую я бы взял триста тысяч?» Я сказал: «У меня было время». Он сказал: «У всех есть время, не у всех есть характер».

Был момент, когда я чуть не бросил. Начал я в начале ноября, примерно через три недели после выписки, и недели три ковырялся вслепую, скачал устав, полез в выписки, поднял старые договоры, и все это было мне непонятно, потому что я четырнадцать лет занимался машинами, а не корпоративным правом. В конце ноября я нашел первое.

Договор аренды оборудования между моей компанией и компанией «Техноресурс» от шестнадцатого марта. Дата регистрации «Техноресурса» — пятое марта. Разница — одиннадцать дней. Компанию создали за одиннадцать дней до того, как ей сдали четыре подъемника, покрасочную камеру и стенд развала-схождения по цене в шесть раз ниже рыночной.

В декабре я уперся и две недели не мог сдвинуться. Надо было доказать, что работы в мае и июне выполнялись на моей территории моими людьми, а деньги шли мимо, а по документам все было чисто. И тут случилась смешная вещь.

Я вспомнил, что у нас в сервисе висели камеры. Четыре штуки, я их ставил в двадцать первом от угонщиков, писали на регистратор в подсобке, глубина архива тридцать суток, то есть архива уже давно не было. Но регистратор-то остался, он там и висел, никому не нужный, и никто про него не вспомнил.

Я приехал туда с Сашкой Дорошенко в субботу. Мы сняли регистратор, и внутри, в папке с ручными сохранениями, лежали сорок два ролика, которые когда-то пометили как важные. Спорные случаи, царапины, клиенты со скандалами.

Помеченные ролики не перезаписываются. Мы привезли регистратор ко мне домой и включили его в старый монитор, и я четыре часа сидел и открывал ролики по одному. Тридцать шесть оказались хламом.

Царапины, споры про диски, один пьяный на парковке. И на тридцать седьмом я увидел свой бокс, второй подъемник, дату в углу кадра — восемнадцатое мая, Вадима, который красит крыло, и рядом с ним мужика в синей куртке. И вот тут у меня и сложилось.

Я полез в галерею телефона и нашел ту самую квитанцию, которую Света мне сфотографировала в июле. Название конторы «Техноресурс», номер заказа и фамилия клиента. Я сверил эту фамилию с данными о ролике восемнадцатого мая в нашей старой базе, и это был он, мужик в синей куртке.

То есть машина стояла на моем подъемнике, красил ее мой маляр моей краской, а деньги за нее принимала фирма, зарегистрированная за одиннадцать дней до первого договора. Из сорока двух роликов таких нашлось шесть. Шесть машин, шесть фамилий…