Он пошутил, что женится на женщине рядом, если переживёт операцию, но слова медсестры заставили его взглянуть на неё иначе

Я в ту ночь не спал до пяти утра, и в пять утра позвонил Елене Михайловне, разбудил ее и сказал: «Нашел!» Она спросонья сказала: «Андрей, сколько времени?» Я сказал: «Пять». Она сказала: «Молодец, ложись спать».

Суд по оборудованию мы выиграли на четвертом заседании в сентябре. Судья зачитывала решение восемь минут, и я эти восемь минут смотрел не на нее, а на Игоря, который сидел вполоборота и разглядывал свои руки. Когда прозвучало: «Признать сделки недействительными», — он не изменился в лице, только медленно расстегнул пиджак, как будто ему стало жарко.

Мой адвокат под столом ткнул меня локтем. Я ничего не почувствовал. Совсем ничего, я потом сам удивлялся.

Я почти год готовился, а в момент, когда получилось, внутри было ровно и пусто, как перед наркозом. По-настоящему меня накрыло через два дня, дома, когда я мыл посуду, и я стоял с тарелкой и ревел минут десять. С момента, когда я нашел первый договор, до решения суда прошло десять месяцев.

По иску о неосновательном обогащении суд признал сделки притворными и вернул мне оборудование и шесть миллионов двести тысяч. Уголовного дела не получилось: отказали. Доказать умысел там было тяжело, и я это принял.

Зато получилось другое, и оно для меня было важнее. По зарплате мы прошли через трудовую инспекцию и суд, и всем одиннадцати выплатили долг с процентами. Сашке Дорошенко его триста восемьдесят тысяч пришли в июле.

Он мне позвонил и минуты полторы не мог ничего сказать, а потом сказал: «Андрей Викторович, я думал, все, я думал, забудьте». Дед Степаныч пришел ко мне домой с банкой меда. С Дарьей, дочерью Елены Михайловны, у нас первые полгода была война, молчаливая, вежливая и абсолютно ледяная.

Она прилетела в сентябре, была десять дней и уехала, и за эти десять дней сказала мне, я считал, четырнадцать фраз. Я ее понимаю. Двадцать семь лет, мать чуть не умерла, и рядом с матерью в палате внезапно образуется сорокасемилетний мужик без работы, без жены и с недавним разводом, который шутит про женитьбу.

Я бы на ее месте думал ровно то же самое. Она мне это в итоге и сказала в феврале, когда прилетела второй раз. Мы вышли покурить, вернее, курила она, я бросил в двадцать пятом.

И она сказала прямо: «Андрей, вы извините, но я вам не верю. Мама очень одинокая. Ей пятьдесят два. У нее квартира, дача и накопления. Я не хочу быть свиньей, но я обязана это вслух сказать». Я сказал: «Правильно, говорите».

И потом сказал ей вещь, которая, кажется, и решила дело. Я сказал: «Дарья, за последний год у меня отняли фирму, жену, машину и четверть аорты. Если бы я охотился за квартирой, я бы выбрал вариант попроще. Я вам предлагаю подождать год-два, сколько нужно. Я никуда не тороплюсь, мне бежать некуда». Она подумала и сказала: «Хорошо, я подожду».

Ждала она плохо. В апреле следующего года она прилетела в третий раз и привезла с собой бумагу, брачный договор, составленный юристом из другого города, и положила матери на стол при мне. Елена Михайловна прочитала первый лист, побледнела и сказала: «Дарья, выйди».

Дарья сказала: «Мам, это нормальная практика». Елена Михайловна сказала еще раз: «Выйди». И они не разговаривали 11 дней.

Я тогда сделал единственную вещь, которую мог. Позвонил Дарье сам и сказал, что подпишу этот договор в любой редакции, какую она напишет, хоть завтра, но с одним условием: она сама объяснит матери, зачем он нужен, и объяснит в лицо, а не через бумагу на столе. Она молчала секунд десять, сказала: «Я перегнула», — и перезвонила матери в тот же вечер.

Договор мы в итоге подписали, кстати. Он лежит у нас в тумбочке, и по нему я в случае развода не получаю ничего, и мне абсолютно все равно. А Дарье, я думаю, спокойнее, и пусть.

В мае на регистрации она подошла ко мне и сказала: «Ну что, год прошел?» Я сказал: «Прошел. После того коридора — год и восемь месяцев». Она сказала: «Я считала». Мы с ней теперь нормально…