Он пошутил, что женится на женщине рядом, если переживёт операцию, но слова медсестры заставили его взглянуть на неё иначе

Пустой бокс, который подметает 68-летний Степаныч, и 380 тысяч, которые в июле приходят Сашке Дорошенко на карту. Это неэффектно, это просто то, что остается, когда кино заканчивается. Наталья позвонила через одиннадцать месяцев после операции, в августе.

Я не сразу понял, кто это, потому что номер был другой. Она сказала: «Андрей, это я, можно приехать?» Я сказал: «Приезжай». Она приехала.

Мы сидели на моей кухне, той самой, где стояла микроволновка. Она хорошо выглядела, она всегда хорошо выглядит. Она сказала, что с Игорем не сложилось, что она была не в себе, что тот год ее сломал, что она испугалась.

Все это, между прочим, было правдой. Я слушал и понимал, что она не врет ни в одном слове. А потом она сказала: «Андрей, я все понимаю, но мы 16 лет, разве это ничего не стоит?» И вот тут я ей ответил.

И ответил, кажется, самое честное, что смог придумать за всю жизнь. Я сказал: «Наташ, стоит. 16 лет стоит очень много, и я про них помню только хорошее, я тебе клянусь. Но ты в тот день сказала правду. Ты сказала, что у тебя нет времени на больного. И ты была права, у тебя действительно его не было. Просто оказалось, что я и есть больной, не тогда, а вообще. У меня в груди трубка из дакрона, и я с ней доживу до конца, и мне нужно каждые полгода делать КТ. Я больной, Наташ, насовсем. Тебе со мной будет плохо».

Она заплакала. И тут произошло то, чего я сам от себя не ожидал. Мне было ее жалко. По-настоящему, без всякого злорадства. Она ушла минут через двадцать. Я ее проводил до подъезда.

К Елене с предложением я поехал еще в марте. В службе регистрации мы оказались значительно позже. У меня было три причины, и все три я тогда считал уважительными.

У меня ничего не было, я младше ее ровно настолько, чтобы это было неловко в обратную сторону, и я боялся, что для нее то, что произошло, было больничным, а больничное на воздухе выветривается. Когда она вышла на работу, я в один вечер понял, что если не скажу сейчас, то не скажу никогда. Я поехал к ней.

Она жила тогда еще у себя, на одной из центральных улиц. Я приехал без звонка, в десятом часу, она открыла в халате и с бумагами в руках, она всегда работает по вечерам. И я сказал прямо в дверях.

«Елена, я в сентябре пошутил, я сейчас не шучу». Она стояла и молчала секунд десять. И потом сказала совершенно неожиданное.

Она сказала: «Андрей, я вам должна кое-что сказать, и вы после этого можете уйти. У меня протез и антикоагулянты пожизненно, у меня не будет детей, мне 52. Я, скорее всего, умру раньше вас лет на десять, это просто арифметика, и я не смогу бросить работу, я не умею. Вы получаете женщину, у которой уже все позади, и половина из этого сломана. Вы это понимаете?» И я тогда сказал ей то, что думал на самом деле. И получилось коротко.

Я сказал: «Елена, мне 48. За последний год я потерял фирму, жену, машину и кусок аорты. Я получаю женщину, которая на соседней каталке сказала: „Согласна“, — человеку, у которого не было вообще ничего. Что мне еще надо?» Она заплакала. Второй раз при мне за все время. И сказала: «Ну, заходите тогда, что вы в дверях стоите…»