Он пошутил, что женится на женщине рядом, если переживёт операцию, но слова медсестры заставили его взглянуть на неё иначе

Она мне звонит советоваться про машину, и это, я так понимаю, у них высшая форма доверия. Игорь сервис свой закрыл через полгода, но не из-за меня, а потому что он не умеет работать. Он умеет заходить в кабинеты, а это разные профессии.

Сейчас он, я слышал, что-то делает в другом городе. Игоря я видел на процессе четыре раза. После процесса больше не встречал и, честно скажу, не хочу.

Первое заседание было в апреле. Он пришел в хорошем пиджаке, с адвокатом, и когда мы столкнулись в коридоре, он подошел ко мне первым и протянул руку. Я руку не пожал.

И вот тут он сказал фразу, которую я потом полгода прокручивал. Он сказал тихо и почти обиженно: «Андрюх, ну ты чего? Мы же четырнадцать лет».

Четырнадцать лет. Он сказал это мне, человеку, у которого он вывел оборудование через тещу и не заплатил его людям за два с половиной месяца. И он не издевался.

Вот в чем дело. Он говорил абсолютно искренне, он правда считал, что четырнадцать лет дружбы должны перевесить одиннадцать миллионов и что я мелочный. У него в голове было так: он ничего не украл, он спас то, что можно было спасти, а спас он это себе, потому что кто спасает, тот и берет.

Я на четвертом заседании смотрел на него и понимал одну вещь, которую до этого не понимал никогда. Такие люди не считают себя подлецами. Никогда.

Ни один. У каждого из них внутри выстроена совершенно логичная конструкция, в которой он молодец, а другой сам виноват, потому что расслабился. И спорить с этой конструкцией бессмысленно, ее не пробить ни фактами, ни судом.

Суд ее не пробивает, он просто взыскивает деньги, а человек уходит из зала с той же конструкцией и живет дальше. Поэтому я и говорю, что мне неинтересно его видеть. Не потому, что я его простил, я его не простил и не собираюсь.

А потому что там не с кем разговаривать, там за столом сидит человек, у которого все сходится. Не потому, что боюсь сорваться, а потому, что мне неинтересно. В этой истории кое-чего не было, и это, наверное, самое главное.

Не было сцены, где я прихожу к Игорю и говорю ему все, что думаю. Я о ней мечтал полгода. Я ее сочинил в подробностях, как я захожу в его новый сервис, как он бледнеет, как я кладу перед ним папку.

Я даже поехал туда один раз в декабре. Доехал, встал на противоположной стороне и просидел в машине 40 минут, глядя на вывеску. И не пошел.

Не из благородства. Мне стала физически лень. Вот честное слово, я сидел и понимал, что если я туда зайду, я потрачу два часа своей жизни, подниму давление, ничего не изменю и вернусь домой с испорченным вечером.

И развернулся. И вот с этого момента я начал выздоравливать по-настоящему, не грудиной, а внутри. Потому что месть, как выяснилось, — это не поступок, это состояние.

Пока человек в нем, он каждый день отдает другому по два часа, а тот об этом даже не знает. Я эти часы забрал себе. Не было и второй сцены, которую я тоже сочинял, как Наталья видит меня успешным.

В сценарии я был при деньгах, при новой машине, а она стояла и понимала. В реальности я к ней вышел из подъезда в старой куртке, потому что новую не купил, денег не было, и провожал ее до машины, и она была на своей машине, а я — пешком. И никакого торжества я не испытал, ни грамма, я испытал усталость.

И вот на этом стоит настоять: из всего рассказанного остается одна практическая вещь. Все сцены, сочиненные лежа, не сбываются, и слава богу. Сбывается другое…