Он пошутил, что женится на женщине рядом, если переживёт операцию, но слова медсестры заставили его взглянуть на неё иначе

Следующая вещь, наверное, покажется неправдоподобной, но это правда. Я в нее влюбился в больнице. И влюбился не из благодарности и не от одиночества.

Я влюбился в конкретную минуту, и я эту минуту помню. Второй этаж, двенадцатый день после операции. Мы поднимались по лестнице, и на площадке нас догнала санитарка и сказала, что в третьей палате мужику плохо.

Елена Михайловна поставила подушку на подоконник и пошла. Не побежала, ей нельзя бегать, у нее грудина распилена 12 дней назад. Она пошла быстрым шагом, придерживая грудь рукой, и вошла в палату.

И я через открытую дверь видел, как она наклонилась над мужиком и сказала три или четыре слова медсестре, и медсестра рванула за врачом. Мужика откачали, у него была тромбоэмболия, и ее поймали на две минуты раньше, чем поймали бы без нее. Она вышла из палаты белая, села на стул в коридоре и сидела минут 15, потому что ей стало плохо самой.

И вот когда она сидела на этом стуле, серая, с испариной, в халате поверх больничной рубахи, я на нее посмотрел и понял, что все. Не красивая женщина, не сильный человек. Просто вот это.

Через 12 дней после операции на аорте она пошла спасать чужого мужика, потому что больше было некому, а потом села и молча пережидала. Мне 47 лет, я думал, что в моем возрасте так уже не бывает. Бывает.

Выписали нас с разницей в четыре дня: меня 12 октября, ее 16-го. Я приехал за ней 16-го на такси, потому что мне еще три месяца нельзя было за руль. Она вышла с сумкой, увидела меня и сказала: «Вы что тут делаете?» Я сказал: «Я вас забираю».

Она сказала: «Меня Дарья должна забрать». Я сказал: «Дарья в другом городе, я звонил, у нее дежурство». Она посмотрела на меня и сказала: «Вы звонили моей дочери?» Я сказал: «Звонил».

Мы ехали в такси, и она молчала полдороги, а потом сказала, глядя в окно: «Андрей, вы понимаете, что мне 52?» Я сказал: «Понимаю. А вы понимаете, что у меня в груди 20 сантиметров дакрона и ни фирмы, ни жены, ни машины?» Она засмеялась и сказала: «Ну, тогда мы друг друга стоим». В день ее выписки была одна деталь, которую я не могу выкинуть.

Когда мы вышли из корпуса и шли к такси, у крыльца стояли люди, человек 15: врачи, медсестры, санитарки, кто-то прямо в халате, кто-то в куртке поверх. Они не хлопали и ничего не кричали, это же не кино. Они просто стояли и ждали, пока она пройдет.

Она шла медленно с подушкой у груди, с каждым здоровалась за руку или кивала, и все это заняло минуты четыре, и к концу она вспотела и побледнела. А в самом конце из дверей выскочила молоденькая, лет 23, санитарка и сунула ей в руки пакет. Елена Михайловна открыла его уже в машине.

Там были пирожки, штук 12, еще теплые, и записка от руки на тетрадном листе. «Елена Михайловна, вы меня в феврале не уволили, спасибо. Поправляйтесь».

Она эту записку читала в такси, а потом сложила и убрала в паспорт. Она до сих пор там лежит, я видел. Я тогда спросил: «А что было в феврале?» Она сказала: «Ничего особенного».

«Девочка уснула на дежурстве, ее хотели уволить. Я не дала». Я спросил: «И все?» Она сказала: «И все. Андрей, вы поймите, у меня таких историй за 30 лет тысячи. Я половину не помню, а они помнят все». И вот на этой фразе я и понял окончательно, что произошло со мной в том коридоре…