Он пошутил, что женится на женщине рядом, если переживёт операцию, но слова медсестры заставили его взглянуть на неё иначе

Я после этого разговора вышел в коридор и стоял у окна минут сорок, потому что я в тот момент окончательно понял, с кем я лежал рядом на соседней каталке и кому я, идиот, ляпнул про женитьбу. Она из небольшого города. Отец шофер, мать швея.

В медицинский поступила с третьего раза, потому что первые два раза не хватило баллов, и она шла работать санитаркой и готовиться заново. Кардиохирургом стала после института. Женщин в этой специальности тогда было всего человек двадцать.

Ей говорили в ординатуре, что она не выдержит физически. Операция на сердце длится по шесть-восемь часов. Все это время нужно стоять, и руки не должны дрожать на восьмом часу.

Она выдержала. Замужем была. Муж, Виктор, инженер, умер в шестнадцатом году.

Рак поджелудочной железы. За пять месяцев. Дочь Дарья, двадцать семь лет, тоже врач, анестезиолог-реаниматолог.

Работает в другом городе, в крупном медицинском центре. Дарья прилетела сразу, как узнала. Была здесь десять дней и улетела, потому что у нее дежурство.

Они созваниваются каждый день. Дочь хорошая, я потом с ней познакомился, и она мне не понравилась, а потом понравилась, но это отдельная история. Про ее жизнь до меня я узнавал долго и по кускам.

Она не из тех, кто рассказывает про себя, из нее надо доставать. Первую самостоятельную операцию она сделала в девяносто девятом, в двадцать шесть. Ассистировать должен был заведующий, но его вызвали в другой город, и он сказал: «Делай».

Она рассказывала это один раз, и деталь я запомнил намертво. Она сказала: «Я стояла и понимала, что если я сейчас скажу вслух, что боюсь, все выдохнут и операцию перенесут, и никто меня не осудит. И я поняла, что если я это скажу, то больше никогда не встану к столу». Она не сказала. Операция шла шесть часов, пациент выжил и умер через одиннадцать лет от другого заболевания.

Виктор, ее муж, умер в шестнадцатом. Рак поджелудочной железы, четвертая стадия на момент постановки, пять месяцев от диагноза до конца. И вот тут самое страшное, что я про нее знаю.

Она — кардиохирург, заведующая отделением, человек, у которого по всему городу есть знакомые врачи, — не смогла ничего сделать для собственного мужа. Она мне сказала: «Андрей, я подняла всех, я звонила в столицу, в другой крупный город, за границу, мне все отвечали одно и то же, вежливо и по-разному: поздно. И я стояла с телефоном и понимала, что я тридцать лет учусь спасать людей и не могу спасти одного». Хоронила его в апреле, через одиннадцать дней вышла на работу и в тот же день провела плановую операцию. Ей говорили: «Елена, возьми отпуск».

Она сказала: «Дома хуже». И так девять лет без отпуска длиннее двух недель, до августа двадцать пятого, когда встала на конференции и упала. Про дочь.

Дарья в шестнадцатом была на первом курсе. Она отцу закрыла глаза, потому что мать была в тот момент в операционной, ее не вызвали, потому что нельзя вызывать хирурга из операционной. Дарья ей этого не простила лет пять.

Они помирились, но там осталось. Дарья потом мне сама сказала: «Андрей, вы поймите, я ни мать не простила, я профессию не простила. И вот с этой профессией мне теперь жить».

И вот главное, что я про Елену Михайловну понял за эти три недели и что она сама мне сказала на пятый или шестой день. Мы сидели у окна на площадке между этажами, отдыхали после подъема. И она вдруг сказала: «Андрей, вы знаете, почему я вам тогда ответила: „Согласна“?» Я сказал: «Потому что смешно».

Она сказала: «Нет, потому что вы за три недели были первым человеком, который заговорил со мной как с женщиной. Понимаете? Не как с Еленой Михайловной, не как с пациенткой, не как с заведующей, которая всех подвела, свалившись перед графиком, а как с женщиной, которую можно позвать замуж». И потом добавила очень спокойно, без всякой жалости к себе.

«У меня в отделении 41 человек, меня все любят, ко мне все приходили, приносили мандарины и говорили: „Елена Михайловна, вы держитесь, вы нам нужны“. Три недели. Ни один человек не спросил, страшно ли мне, ни один, потому что мне нельзя, я же Елена Михайловна…»