Он смеялся над моей “наивностью”, пока вместе со свекровью не вошёл в подъезд
Олена получила уведомление о поступлении средств и лишь тихо хмыкнула. Деньги она добавила к своим личным накоплениям и открыла новый вклад под хороший процент. С Богданом они развелись быстро, почти без эмоций. Он попытался заявить права на её квартиру, но Леся на первом же заседании разобрала доводы его адвоката так аккуратно и жёстко, что спорить дальше стало бессмысленно.
Однако настоящая расплата для Мирославы Степановны ждала не среди заборов и не в службе взыскания. Она притаилась в её собственной тесной двухкомнатной квартире. Богдан, оставшись без жены, без машины и с сильно похудевшей самоуверенностью, окончательно поселился у матери. Он лежал на диване, возмущался несправедливостью жизни, требовал котлет и то и дело повторял, что Олена ещё пожалеет.
Мирослава Степановна терпела. Всё-таки кровиночка, родной сын, ради неё старался, пусть и довёл дело до беды. Она убеждала себя, что это временно, что Богдан придёт в себя, снова станет серьёзным, найдёт способ подняться. Но через полгода сын привёл в дом женщину…
Её звали Наталка. Женщина была плотная, громкая, с хваткой человека, привыкшего брать своё без разрешения. В отличие от спокойной Олены, Наталка прошла суровую школу вещевого рынка: разговаривала коротко, двигалась уверенно, носила яркие спортивные костюмы и длинные акриловые ногти. Когда она стучала ими по столу, звук был похож на предупреждение.
Богдан перед новой избранницей благоговел. Наталка варила густые борщи, умела одним взглядом заставить его замолчать и вообще не походила на женщину, которую можно провести рассказом о «выгодных вложениях». Ей хватило недели, чтобы обследовать квартиру и решить, что теперь правила будет устанавливать она.
В первый день она вынесла любимый плетёный декор Мирославы Степановны, назвав его пылесборником. Во второй заняла главную полку холодильника контейнерами с резкими маринадами. На третий переставила банки, кастрюли и табурет так, будто жила здесь всегда.
— Значит так, мамаша, — сказала Наталка к концу первой недели, подпиливая кислотно-розовый ноготь прямо за кухонным столом. — Телевизор в зале мы смотрим до одиннадцати. Вам лучше уходить к себе и дверь закрывать. Богдан храпит, а вам, в вашем возрасте, вредно не спать.
Мирослава Степановна побагровела, но Наталка подняла глаза.
— И ещё. Участок надо продавать. Мы с Богданом будем расширяться, жильё брать побольше. Внуков же не в тесноте растить, правда?
Свекровь открыла рот, чтобы напомнить, кто хозяйка в этой квартире. Но взгляд Наталки был холодным, оценивающим, как у торговки, выбирающей кусок получше. Мирослава Степановна поняла, что её прежние приёмы здесь не работают. Богдан сидел рядом и преданно смотрел на новую женщину, словно каждое её слово было законом.
Никакой машины, никакой прежней короны над грядками, никакого ощущения власти. Только маленькая комната, чужие контейнеры в холодильнике и сухой стук акриловых ногтей по кухонному столу.
А Олена в тот вечер сидела на открытой веранде хорошего ресторана. Перед ней стоял прохладный лимонад, в планшете был открыт каталог недвижимости. Она выбирала небольшую новую студию под сдачу — светлую, свежую, пахнущую краской, бетоном и началом спокойной жизни. Впереди был тихий вечер, и впервые за долгое время никто не говорил ей, где её место.
