Она приходила к сторожу почти каждую ночь, пока однажды он не заглянул в архив и не увидел дату 1989 года

С той минуты, как он увидел её днём, он уже догадывался. Но готовым всё равно не оказался: дыхание сбилось, пришлось сделать усилие, чтобы спросить зачем. Оксана ответила, что хочет вернуть его к жизни. Настоящей, среди людей, где вечер не сводится к ожиданию умершей женщины в старом вагончике.

— А я этого не хочу.

— Знаю. Но мне нужно, чтобы ты уехал. Позвонил сыну, попробовал снова стать ему близким. Может быть, потом встретил женщину, которую сможешь обнять. Которая будет тёплой, живой, рядом с тобой.

— Мне кроме тебя никого не надо.

— Сейчас так кажется. Ты слишком давно забыл, каково просыпаться не одному, чувствовать рядом чьё-то тепло. Я помогла тебе вспомнить, что близость возможна. Не превращай это в причину снова от всех спрятаться.

Глаза у Павла наполнились слезами. Он так давно не плакал, что само это ощущение показалось непривычным. Смотрел на неё сквозь влажную пелену и понимал, что не найдёт слов, способных остановить расставание.

— Забыть тебя я всё равно не сумею.

— И не нужно. Оставь у себя то хорошее, что у нас было.

Оксана улыбнулась без прежней горечи. В её улыбке вдруг оказалось больше спокойствия, чем за все прошедшие недели.

— Двое одиноких встретились, и каждому стало легче. Недолго, необычно, но ведь было. Разве это ничего не значит?

— Мне мало, — с трудом выговорил он. — Я хочу, чтобы…

— Понимаю. Только получить это нам не дано.

Она подняла руку и коснулась его щеки. Павел невольно приготовился к боли, но ожога не было. Осталась лишь лёгкая прохлада, почти невесомая, и нежность, которую он почувствовал раньше, чем успел о ней подумать. Он не двигался, боясь нарушить это последнее прикосновение.

— Прощай, Паша. Спасибо, что был со мной.

Её лицо начало терять чёткость. Оксана не исчезла сразу: сначала расплылись края пальто, потом черты, потом всё, что ещё отделяло её от освещённого воздуха. Павел попросил подождать, попытался договорить то, что не успевал сказать. Но перед ним оставался уже только слабый голос, словно доносившийся издалека.

— Продолжай жить. Пусть за двоих, если иначе пока не можешь.

Потом голос затих. Перед Павлом были снег, деревья и солнце, от которого болели мокрые глаза. Больше никого. Он стоял, не понимая, сколько прошло времени, пока Тарас не подошёл сзади и не положил руку ему на плечо. Спросил, всё ли хорошо, напомнил, что пора ехать.

Павел повернулся не сразу.

— Да. Сейчас.

Он забрался в вездеход. Машина тронулась, снег захрустел под гусеницами, а знакомый двор медленно поплыл назад. Павел смотрел через заднее окно на три вагончика, дизельную, склад. Постройки становились меньше, скрывались за стволами. Когда исчезла последняя крыша, он отвернулся и закрыл глаза.

Во внутреннем кармане тулупа оставалась фотография из архива. На снимке лета 1989 года геологи улыбались возле базы, кто-то поднял сжатую руку. Чуть в стороне стояла тёмноволосая девушка. Она смотрела не в объектив, а куда-то в лес, улыбаясь собственным мыслям. С оборотной стороны выцветшим почерком было подписано её имя, номер базы и одно короткое слово: «Лето»…