Она приходила к сторожу почти каждую ночь, пока однажды он не заглянул в архив и не увидел дату 1989 года

Когда Оксана наконец решилась рассказать о себе, Павел не сразу это понял. Они снова сидели возле печи, как во многие прежние вечера. За стенами третьи сутки бушевала метель, ненадолго стихая и снова принимаясь за своё. Он дважды в день прокладывал дорожку к дизельной, но снег всякий раз прятал её, будто никто и не работал. Добраться до соседней постройки стало отдельной тяжёлой задачей.

Отблески пламени двигались по Оксаниному лицу, создавая обманчивое подобие румянца. Она смотрела на огонь, не поворачиваясь к Павлу. Потом произнесла, что он, конечно, хочет знать всю правду. Это прозвучало не вопросом, а спокойным признанием того, о чём они оба давно молчали.

— Хочу, — ответил он. — Но только если тебе самой можно об этом говорить.

Она медленно кивнула.

— Тебе расскажу. Ты заслужил.

Павел не стал спрашивать, чем именно. Устроился удобнее и приготовился слушать, стараясь даже случайным движением не поторопить её. Оксана некоторое время собиралась с мыслями, словно выбирала не слова, а место, откуда ещё возможно начать.

— Весной восемьдесят девятого я приехала сюда работать. Двадцать четыре мне тогда было, только выучилась на повара-кондитера. Диплом с отличием получила. Можно было устроиться в городе, хоть в ресторан, хоть в заводскую столовую. А мне захотелось куда-нибудь подальше, чтобы всё было необыкновенно.

Она усмехнулась, глядя в огонь.

— Насмотрелась кино. Думала, здесь костры, песни, интересные люди, настоящие приключения. Люди и правда оказались интересные. Только большую часть времени у меня были грязь, комары и работа, которой не видно конца. Когда нужно каждый день накормить тридцать голодных мужчин, о романтике быстро забываешь.

Павел понимающе кивнул. Он видел поваров на буровых: воспалённые от недосыпа глаза, руки, испорченные бесконечным мытьём и чистящими средствами. Знал, как выглядит такая усталость, когда человек продолжает двигаться просто потому, что остановиться нельзя. Но Оксана не жаловалась. В её голосе за тяжестью воспоминания сохранялось другое чувство.

— Всё равно мне нравилось. Они хорошие были, работящие. Пили редко, начальник за этим следил строго. Если надо воды принести или дров наколоть, всегда кто-нибудь помогал. Вечером садились в столовой, начинали вспоминать маршруты, находки, встречи со зверями. А я слушала и забывала, как устала за день.

Она ненадолго замолчала, наблюдая за движением огня. Потом заговорила о старшем геологе. Богдану Алексеевичу тогда было около пятидесяти: седые волосы, морщины, но глаза ясные, внимательные, совсем не старые. Он много читал и умел рассказывать так, что любой камень становился частью огромной истории. Объяснял ей, как менялась земля и почему миллионы лет назад на месте леса могло плескаться море.

— Я рядом с ним сидела и слушала, будто опять маленькая. Всё хотелось узнать ещё что-нибудь.

Павел почувствовал болезненный укол и не сразу разобрался в своём чувстве. На ревность это не было похоже; скорее, ему было жаль Оксану, так бережно вспоминавшую человека из своей далёкой жизни.

— Ты любила его?

— Не умею ответить. Может, любила. Он ведь единственный разговаривал со мной не только о еде и работе. Для остальных я прежде всего была поварихой. А с ним чувствовала, что ему интересна я сама. Тогда это очень много значило.

— А он как к тебе относился?

— У него жена была, двое детей в городе. Он порядочный. Ничего лишнего ни разу себе не позволил. Разговаривал со мной, объяснял, был рядом — только и всего.

Осенью полевой сезон завершился. Люди разъехались, уехал и Богдан Алексеевич. На прощание пожал Оксане руку, сказал, что, возможно, встретятся следующим летом. Она осталась готовить базу к зиме и закрывать помещения. Должен был приехать сторож, но оформление документов затянулось, и какое-то время всё хозяйство оставалось на ней одной.

Павел слушал, уже чувствуя приближение беды. В её рассказе пока не было ничего необычного: задержки, неустроенность, человек, оставленный ждать в глуши. Именно эта обыкновенность и пугала. Слишком хорошо он представлял, как легко среди подобных мелочей пропустить момент, после которого уже ничего не исправить.

— К концу октября кое-что из продуктов закончилось, — продолжала Оксана. — Запасы ещё оставались, но соли, сахара, муки уже не было. Я решила сходить в посёлок. Дорогу знала, летом бывала на ней с ребятами, когда они выбирались за почтой. Восемьдесят километров, думала, за два дня пройду, у знакомых переночую, припасы возьму и обратно.

Она поднялась, подошла к окну и прижалась лбом к стеклу. Павел не двинулся следом. Ему показалось, что теперь любое слово помешает ей закончить, а закончить этот рассказ она всё-таки хочет.

— В первый день добралась нормально. Переночевала в знакомом охотничьем домике. Утром началась метель, но мне казалось, что осталось совсем немного. Упрямая была: решила идти — значит, пойду. Потом вышла к реке, там летом брод был, воды до колен. Подумала, лёд уже держит.

Она говорила всё тише. Дойдя до того, как вышла на середину, остановилась. Павел не просил продолжать: он понял. Несколько секунд слышно было только, как ветер забирается в щели и гудит за окном.

— Очень холодная вода, — наконец прошептала Оксана. — Я и крикнуть не успела. Всё подо мной провалилось, и дальше ничего.

— А искать тебя стали?

— Наверное. Не знаю. Когда я снова что-то увидела, уже весна была. Река открылась, снег сходил. Стою на берегу и не могу понять, почему я здесь. Вернулась на базу, а там новые люди, другая партия. Зову их, руками машу — они словно мимо смотрят.

Оксана обернулась. Слёз не было; на лице оставалась такая усталая печаль, что Павлу захотелось подойти, хотя он знал, что не сможет даже обнять её.

— Не сразу догадалась. Всё пыталась объяснить как-нибудь иначе. Долго не верила, а потом пришлось.

Он всё же встал и осторожно приблизился.

— Сколько же ты здесь, Оксана?

— Не считаю. Когда считаешь, ещё тяжелее.

— Хотя бы примерно?

Она попросила напомнить, какой сейчас год. Услышав про две тысячи двадцать третий, закрыла глаза. Губы чуть шевельнулись, будто ей потребовалось проверить простое вычитание.

— Тридцать четыре… Выходит, уже тридцать четыре года…