Они БРОСИЛИ ЕЁ в лесу и уехали — не зная, кем она была до восемьдесят девятого
Марина спустилась по вычищенным от снега бетонным ступеням районного отдела и вдохнула морозный воздух. После душного, пропитанного фальшивой заботой кабинета Корниенко этот обжигающий холод показался ей почти спасительным. Она поправила воротник серого пальто и сверилась со своими записями.
Следующей точкой в ее маршруте значилась местная амбулатория — единственное медицинское учреждение на 3000 жителей поселка, где должны были фиксироваться все травмы и смерти рабочих леспромхоза. Здание амбулатории нашлось на соседней улице. Это был приземистый, потемневший от времени деревянный сруб с покосившимся крыльцом.
Внутри густо и тяжело пахло хлоркой, смешанной с застарелым запахом дешевых медикаментов и сырости. В узком коридоре с облупившейся масляной краской на стенах не было ни одного пациента. Тишину нарушало только монотонное гудение старого холодильника в процедурной.
Марина толкнула обитую дерматином дверь с табличкой «Фельдшер». За обшарпанным белым столом сидел немолодой мужчина в помятом медицинском халате, поверх которого была накинута вязаная безрукавка. Он что-то писал в толстом журнале, низко склонившись над страницей.
Марина подошла вплотную к столу и раскрыла красное удостоверение следователя областной прокуратуры. Мужчина поднял голову. Его взгляд скользнул по золотому служебному тиснению, затем перевелся на лицо Марины.
В эту самую секунду произошло то, что Марина видела сотни раз в своей практике, но к чему невозможно было привыкнуть. Человек перед ней физически изменился в размерах. Он словно сдулся, втянул голову в плечи, а его лицо, секунду назад выражавшее лишь усталую скуку, мгновенно приобрело землисто-серый оттенок.
«Мне нужны медицинские карты и акты о несчастных случаях на восьмерых погибших рабочих леспромхоза», — произнесла Марина своим ровным тихим голосом, убирая удостоверение в карман. «За последние четыре года. Включая дело Бондаренко Павла Васильевича от 12 ноября».
Фельдшер медленно положил ручку на стол. Его пальцы заметно дрожали. Он попытался сцепить кисти в замок, но это не помогло унять мелкую, предательскую дрожь, которая передалась предплечьям.
«Нету карточек», — выдавил он, голос сорвался, прозвучав жалко и сипло. Он откашлялся и повторил, глядя не на Марину, а куда-то в угол стола. «Нету карточек, гражданка следователь. И актов нету».
«На каком основании медицинская документация, подлежащая строгому архивному хранению, отсутствует в государственном учреждении?» Марина не повышала тона.
Ее вопросы падали тяжело и размеренно, как капли ледяной воды. «Сгорели они». Фельдшер судорожно сглотнул, его кадык дернулся над воротом рубашки.
«Весной дело было. Проводку замкнуло в архиве. Старая проводка, еще 60-х годов.
Шкаф деревянный вспыхнул, пока тушили — все бумажное в пепел. Ничего не осталось». Это была топорная, примитивная ложь.
Фельдшер даже не пытался сделать ее правдоподобной. Он сидел перед ней, сгорбившись, и Марина физически ощущала исходящий от него животный, парализующий страх. Этот человек не был соучастником убийств.
Он был обычным сельским медиком, которого система сломала через колено. Он прекрасно понимал, что прокуратура в областном центре — это далеко. Это абстрактные законы на бумаге.
А майор Корниенко и его бригадир Гринчук — это здесь. Это реальная сила, которая завтра может организовать ему точно такой же несчастный случай по дороге домой. Марина смотрела на его побелевшие костяшки пальцев.
Она могла надавить. Могла пригрозить статьей за сокрытие улик, за должностной подлог, за воспрепятствование следствию. В боевой командировке она выбивала показания из матерых прапорщиков-тыловиков, ломая их психологические защиты за 15 минут.
Но здесь это не имело смысла. Страх перед хозяином тайги был в разы сильнее страха перед Уголовным кодексом. К горлу Марины медленно подкатила тошнота.
Это была не реакция на едкий запах хлорки в кабинете. Это была физиологическая реакция на глухую, непробиваемую стену человеческого ужаса, которая отрезала этот поселок от остального мира надежнее, чем северные снега. В поселке не действовал закон.
Здесь действовало право сильного. «Я вас поняла», — коротко бросила Марина. Она развернулась и вышла из кабинета, оставив фельдшера сидеть в напряженной, застывшей позе.
На улице Марина сделала несколько глубоких вдохов, прогоняя подступившую тошноту. Морозный воздух обжег легкие, возвращая ясность мысли. Внезапно тишину поселка разорвал звонкий, заливистый детский смех.
Марина повернула голову. Метрах в ста от амбулатории на небольшом пригорке несколько ребятишек в разноцветных вязаных шапках с восторженным визгом скатывались вниз на старых алюминиевых санках. Этот беззаботный чистый звук создавал чудовищный контраст с тем мраком, который скрывался за дверями соседних домов.
Жизнь продолжалась, дети играли на снегу, пока их отцы бесследно исчезали на мертвых делянках, а матери боялись произнести лишнее слово. Марина сверилась с адресом. Барак номер восемь на окраине поселка.
Там жила вдова последнего погибшего рабочего, Оксана Петровна Бондаренко. Именно та женщина, которая по расчетам Марины должна была знать больше всех. Барак оказался длинным, осевшим строением из потемневшего бруса.
Краска на оконных рамах давно облупилась, крыльцо покосилось, а из подвальных продухов тянуло сыростью и гнилью. Марина поднялась по скрипучим ступеням и вошла в темный коридор, пахнущий кислыми щами и сырыми дровами. Дверь нужной квартиры была обита драным, выцветшим дерматином, из-под которого торчали куски серой ваты.
Она постучала. Три коротких, четких удара. За дверью долго стояла тишина…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
