Они бросили меня в доме престарелых со словами «Отец ты нам мешаешь жить». Но они не знали одного секрета…

В ту ночь я долго не мог уснуть. Лежал на узкой кровати, смотрел в потолок и слушал пансионат. За стеной кто-то тихо разговаривал, потом закашлялся. В коридоре прошла медсестра — шаги мягкие, осторожные. Где-то закрылась дверь. Ветер шевелил берёзы за окном, и их тени ложились на тюль, как тонкие пальцы.

Я думал о гараже. О картине, которая тридцать лет висела между деревянными лыжами и верстаком. Маленькая, потемневшая, почти незаметная. Никому в семье не нужная. Андрей видел её, наверное, не раз, но никогда не задерживал взгляда. Ему гараж был нужен только за лопатой, насосом или коробкой с инструментами.

Думал о дяде Назаре. Странный был человек, одинокий, молчаливый. Родственники посмеивались над его привычкой собирать старые вещи: книги, иконы, монеты, посуду, рамы без стекла, часы без хода. Он ничего никому не объяснял. Просто приносил домой то, что считал достойным быть спасённым от мусора и забвения. Может, он знал цену этой картине. Может, нет. Может, любил её не за подпись и не за деньги, а за туман, лес и одинокого охотника. Иногда человек бережёт вещь, сам не понимая, для какого дня она понадобится.

Я почти задремал, когда вспомнил сообщение, пришедшее вечером от старого соседа с третьего этажа. Его звали Савелий Яковлевич, но во дворе все говорили просто Яковлевич. Сообщение было коротким, как удар по столу: «Коля, у тебя возле квартиры ходили люди с риэлтором. Спрашивали, когда освободится».

Я перечитал его трижды. Не «когда вы вернётесь», не «можно ли посмотреть», а именно — когда освободится. Значит, они уже торопились. Значит, моя первая ночь в пансионате ещё не закончилась, а мой дом уже мысленно делили, показывали, продавали.

Я выключил экран телефона и положил его рядом с подушкой. Если они не собирались ждать, я тем более не имел права медлить.

Утром я проснулся в шесть. За окном было темно, серое предрассветное небо едва проступало между берёзами. Мирон Степанович спал ровно, почти бесшумно. Я оделся без света, на ощупь нашёл куртку, положил в карман телефон, записную книжку, ключи. У двери задержался и посмотрел на фотографию Оксаны.

— Ну, Оксаночка, — прошептал я. — Держи меня.

В коридоре было пусто. На кухне уже гремели кастрюли, дежурная медсестра сидела за стойкой, подперев щёку рукой. Я прошёл мимо тихо, не прячась, а просто не желая будить усталого человека. На улице ударил холод. Трава побелела от инея, воздух пах мокрыми листьями и сырой землёй. Я поднял воротник и пошёл к остановке.

Автобус пришёл через двенадцать минут. В салоне почти никого не было. Я сел у окна и смотрел, как город медленно просыпается: в тёмных домах загорались кухни, первые прохожие спешили по тротуарам, открывались маленькие магазины. Для всех начинался обычный день. Для меня — день, от которого зависело всё, что ещё оставалось моим…