Они бросили меня в доме престарелых со словами «Отец ты нам мешаешь жить». Но они не знали одного секрета…

Тарас Данилович ждал у гаражей уже в половине девятого. Ему было семьдесят пять, но он оставался тем же аккуратным человеком, каким я его помнил много лет: небольшого роста, подтянутый, в старой, но чистой куртке, с ровно застёгнутыми пуговицами. Мы познакомились три десятилетия назад, когда наши гаражи оказались рядом. Сначала перекидывались инструментами, потом разговорами, а потом как-то незаметно стали друзьями.

Тарас всю жизнь проработал в местном музее. Он знал цену старым вещам, умел смотреть на потемневшее дерево, на облупленную краску, на подпись в углу так, будто читал чужую судьбу. Именно он три года назад увидел мою картину. Зашёл за ключом, остановился у стены и долго молчал. Потом попросил снять её, принёс лупу, позвонил какому-то эксперту. С того дня я уже не мог смотреть на охотника в осеннем лесу как раньше.

Тарас шагнул навстречу, мы коротко обнялись.

— Коля, рассказывай.

Я рассказал. Не всё, только самое необходимое. Про воскресное утро, сумки, пансионат, слова Андрея, сообщение от соседа. Тарас слушал без перебиваний. Когда я закончил, он покачал головой.

— Сын, — сказал он тихо. Не как обвинение, а как горькое удивление.

— Покупателя нашёл?

— Нашёл. Тот же человек, Павел Григорьевич. Помнит картину. Я позвонил ему вчера. Он готов приехать сегодня.

— Когда?

— В полдень. Если ты не передумал.

— Не передумал.

Тарас посмотрел на меня внимательно.

— Коля, это ведь память о дяде. Она столько лет у тебя висела…