Разное

Они бросили меня в доме престарелых со словами «Отец ты нам мешаешь жить». Но они не знали одного секрета…

Директор принял меня ближе к вечеру. Его кабинет был тесным и аккуратным: стол, два шкафа с папками, фикус в углу, графин с водой на подоконнике. Роман Кириллович Дорошенко оказался именно таким, каким его описал Мирон Степанович: мужчина около шестидесяти, с усталым лицом и внимательными глазами. В его взгляде не было показной мягкости, но не было и равнодушия. Это уже многое значило.

Я рассказал ему всё коротко, без жалоб и длинных вступлений. Сын привёз меня сюда. Квартиру, скорее всего, собираются забрать. Мне нужны три дня, чтобы решить один вопрос. Официально я нахожусь в пансионате, самовольно не исчезаю, но прошу не тревожить родственников и не докладывать им о каждом моём шаге. Если позвонят — отдыхаю, немного недомогаю, всё спокойно.

Роман Кириллович слушал, не перебивая. Когда я замолчал, он долго смотрел на свои сложенные руки.

— Николай Петрович, вы понимаете, что просите меня нарушить установленный порядок?

— Понимаю.

— Я обязан отвечать родственникам, если они интересуются состоянием жильца.

— Я не прошу врать им о болезни или беде. Я прошу три дня тишины.

— И что вы собираетесь сделать за эти три дня?

— Продать одну вещь. Законно. Она принадлежит мне. Просто я не хочу, чтобы сын и невестка узнали раньше времени.

Он поднял глаза. Смотрел долго, будто пытался отделить в моих словах отчаяние от расчёта.

— Почему вы вообще пришли ко мне с этим? Могли бы уйти утром, и всё.

— Потому что всю жизнь старался поступать прямо. В восемьдесят три поздно учиться прятаться по углам.

Директор встал, подошёл к окну. Во дворе под берёзами сидели несколько стариков, закутанные в куртки. Один медленно водил тростью по мокрому гравию.

— Пятнадцать лет я здесь работаю, — сказал Роман Кириллович, не оборачиваясь. — Через этот дом прошли сотни людей. И знаете, что почти у всех было одинаковым?

Я промолчал.

— Никто по-настоящему не хотел сюда приезжать. Ни один не входил с радостью. Одних привозили дети, других вынуждали болезни, третьим просто некуда было идти. Я не люблю судить родственников, жизнь бывает тяжёлой. Но иногда…

Он не договорил, только потер переносицу и вернулся к столу.

— Три дня, — сказал он наконец. — Телефон держите включённым. Если что-то пойдёт не так, звоните мне сразу.

— Благодарю.

— И ещё. Ваш сосед — Мирон Степанович?

— Да.

— Он уже что-то понял?

— Наверное.

Роман Кириллович едва заметно улыбнулся.

— Он всегда всё понимает. Скажите ему, чтобы молчал. Умеет, когда считает нужным.

В комнату я вернулся уже с решением. Мирон Степанович сидел на своей кровати с книгой, но, кажется, не прочитал ни строки. Он поднял глаза.

— Ну?

— Договорились.