Они давно старались забыть, что произошло тогда в подвале, пока спустя десять лет прошлое неожиданно не напомнило о себе

Не просто выжила, победила. Преодолела тот ужас, который они ей причинили, и добилась успеха. Это знание одновременно принесло облегчение и вонзилось в сердце раскалённой иглой.

Её жизнь состоялась вопреки ему. Вопреки всему, что он сделал и не сделал. «Андрей, вы в порядке?» — спросила Ирина, входя в учительскую.

«На вас лица нет». «Всё в порядке», — выдавил он. «Просто старая знакомая. На фотографии». «Какая красивая». Ирина наклонилась над газетой. «Она дизайнер. О, и знаменитая, смотрю-ка». Андрей отвернулся к окну, чтобы она не видела его лица. Может, теперь, когда он знает, что с Оксаной всё хорошо, кошмары отступят? Может, он сможет наконец простить себя? Но в ту ночь ему снова приснился заброшенный лагерь.

Крик Оксаны и её глаза, полные отчаяния и боли.

Валентина умирала. Её истощённое болезнью тело было закутано в застиранную больничную простыню.

Жёлтая кожа обтягивала скулы, а в некогда красивых глазах стояла мутная пелена. «Доченька», — прохрапела она, заметив в дверях Оксану. «Пришла всё-таки».

Оксана присела на краешек кровати, взяла руку матери, сухую, горячую, с набухшими венами. «Как София?» — еле слышно спросила Валентина. «Хорошо. В школе отличница, играет на скрипке». «А ты? Бизнес твой?» «Всё нормально, мам», — тихо ответила Оксана.

«У меня сейчас ателье своё и заказы есть». «Хорошо». Бескровные губы Валентины тронула слабая улыбка. «Справилась, значит. А я вот…» Она закашлялась, на губах выступила розоватая пена. «Не говори». Оксана осторожно вытерла ей рот салфеткой. «Тебе нельзя волноваться».

«Поздно уже». Валентина слабо махнула рукой. «Две недели максимум дают. Но ты слушай. Николай Яременко к тебе не подкатывал?» Оксана напряглась. «Было дело. Лет пять назад. Я отказалась». «И правильно». Валентина сжала её пальцы с неожиданной силой. «Он, конечно, твой отец, но волк. Он и есть волк. Только…» Её голос упал до шёпота. «Я хочу, чтобы ты знала. Я не жалею, что родила тебя. Пусть и от него. Пусть и так».

Слёзы покатились по впалым щекам Валентины. «Я знаю, мама», — сказала Оксана, гладя её по руке и с болью вглядываясь в истончившееся лицо, в котором проступали черты когда-то молодой и красивой женщины. «Я тоже никогда не жалела о своей Софии».

Валентина вздрогнула, будто что-то поняла. «Скажи мне, доченька…» Она приподнялась на локтях. В её глазах засветился лихорадочный огонь.

«Я всё равно скоро в могилу лягу. Кто это сделал с тобой?» И Оксана, глядя на умирающую мать, вдруг поняла, что больше не может держать всё в себе. Она рассказала.

О выпускном, о заброшенном лагере, о тех троих, о ночи, которая навсегда разделила её жизнь на «до» и «после». Когда Оксана закончила, Валентина долго молчала, глядя в потолок. Потом произнесла:

«Они ответят все трое». «Мама, я не хочу мести», — устало отозвалась Оксана. «Я просто хочу жить дальше. Ради Софии».

Яременко получил записку от Валентины через три дня после её смерти. Похоронив Валентину, он заперся в своём кабинете и достал телефонную книгу.

Все эти годы он пытался искупить старые грехи. Не перед Богом, которого иронично называл «начальником повыше», а перед собственной совестью. А теперь пришло время рассчитаться по другим долгам.

«Найдите мне всё о Денисе Романенко, Богдане Левченко и Андрее Коваленко», — приказал он своему помощнику. «Всё, вплоть до того, какой зубной пастой они чистят зубы». «Зачем они вам?» — осторожно спросил тот.

«Это личное». Глаза Яременко сузились. «Семейное дело». Он достал фотографии Оксаны и маленькой Софии, которые тайком хранил в ящике стола. Смотрел на них долго, пока не почувствовал, как что-то тёплое и влажное ползёт по щеке…