Они перешли черту, когда обидели мать вора в законе, и вскоре пожалели о своём решении

Романюк сидел в темноте своего дома и ждал. За окнами стояла душная летняя ночь. Сад не шевелился, будто листья тоже боялись выдать себя. На столе лежал пистолет. Рядом — недопитая бутылка и стакан, который он то наполнял, то забывал поднять.

Он думал о своей жизни. Сорок восемь лет. Почти половина — в страхе других людей. Сначала рынок, долги, уличные разборки. Потом фирмы, кабинеты, выборы, должность. Он решил, что поднялся выше прежней грязи. Решил, что стал не бандитом, а властью.

Оказалось, власть тоже временная, если стоит на чужом молчании.

О ворах в законе он, конечно, слышал. Старые истории, полушёпот тех, кто помнил прежний порядок. Но ему казалось, что это прошлое, музейный страх. Сейчас, думал он, всё решают деньги, связи, должности, юристы. Он ошибся. Были люди, которые не продавались, не признавали его кресло настоящей силой и не боялись его печатей.

Дверь открылась без стука.

Романюк схватил пистолет. Рука дрожала. В комнату вошёл Мирон. За ним показались Тарас и Демьян, но остались у двери.

— Опусти, — сказал Мирон. — Ты не выстрелишь.

— Почему уверен?

— Потому что всю жизнь за тебя стреляли и били другие. Сторожук бил. Гринюк приказывал. Лозовой прикрывал. Задорожный платил. Ты стоял в стороне и называл это властью.

Романюк держал пистолет ещё несколько секунд. Потом положил на стол.

— Говори. Ты ведь за этим пришёл.

Мирон сел напротив.

— Знаешь, кто я?

— Знаю.

— Знаешь, почему я здесь?

— Из-за твоей матери.

— Имя.

Романюк поморщился.

— Анна Семёновна.

— Вот так.

Мирон долго смотрел на него.

— Когда я приехал, она не могла сказать мне ни слова. Лежала в реанимации, вся в трубках. Маленькая, с разбитым лицом, без сознания. Женщина, которая всю жизнь учила детей читать и никому не сделала зла. Ты не знал, чей она сын. Допустим. А если бы знал?

— Я бы не тронул.

— Значит, если за человеком стоит сила, его трогать нельзя. А если не стоит — можно?

Романюк не ответил.

— В этом ты и сгнил, — сказал Мирон. — Ты решил, что слабого можно ломать, если он не способен ответить. Но у каждого есть защита. Иногда семья. Иногда совесть. Иногда судьба. К тебе пришла семья.

— Красиво говоришь для преступника.

— Я вор. Не путай.

— Разница?

— Для тебя уже поздно объяснять. Но разница есть. Бандит живёт без правил. Вор держит понятие. Родных не трогают. Стариков и детей не ломают. Ты перешёл черту.

Романюк налил себе и выпил залпом.

— Что дальше? Убьёшь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что смерть для тебя была бы подарком.

Мирон выпрямился.

— Завтра утром к тебе придут следователи. С ордером. Показания дали Лозовой, Гринюк, Задорожный, Величко, Кулинич. Ратушный переписал материалы. Документы по «Меридиану» у них. Записи тоже. Откаты, давление, насилие, фальсификации. Тебе хватит на долгие годы.

— Я найму адвокатов.

— Найми.

— У меня связи.

— Были.

Романюк посмотрел на него и понял: это не блеф. Этот человек уже прошёлся по тем кабинетам, куда сам Романюк привык звонить.

— Зачем пришёл лично?

— Чтобы ты знал, кто тебя уничтожил. И за что.

— Теперь знаю.

— Хорошо.

Мирон поднялся.

— У дома мои люди. Бежать не выйдет. Сопротивляться утром можешь — добавят. Выйти сам тоже можешь — может, меньше дадут. Выбирай, как привык. Только теперь выбор ничего не меняет.

— Ты победил, — хрипло сказал Романюк. — Радуйся.

Мирон остановился у двери.

— Я не радуюсь. Моя мать в больнице. Может, уже никогда не будет ходить как раньше. Ты украл у неё здоровье и покой. Никакой твой срок этого не вернёт.

— Тогда зачем всё?

— Чтобы ты заплатил. И чтобы другие запомнили: есть черты, за которые отвечают всегда.

Дверь закрылась мягко. Романюк остался один. Он долго смотрел на пистолет. Можно было уйти от суда, от камер, от позора. Он взял оружие, почувствовал холод металла, подержал в руке.

Потом положил обратно.

Нет. Он не считал себя трусом. Он решил, что выдержит, отсидит, вернётся, начнёт заново. В его голове ещё тлела прежняя самоуверенность, та самая, из-за которой он однажды решил, что пожилую учительницу можно согнуть.

Утром к дому подъехали три машины. Следователи, конвой, кипа бумаг. Журналисты появились почти сразу, словно ждали за углом. Щёлкали камеры, летели вопросы. Романюк шёл молча. Наручники блеснули на солнце, и его посадили в машину.

Город смотрел и не верил. Человек, перед которым вчера опускали глаза, теперь сам прятал взгляд. Хозяина больше не было…