Падчерица согласилась на брак, который должен был стать жестокой шуткой, но свадьба пошла не по плану

Мирон вскочил так резко, что кресло скрипнуло и отъехало назад.

— Ты слышишь себя? Это чудовищно.

— Чудовищно? — Галина даже не смутилась. — Нет, это воспитательная необходимость. Олеся должна понять, что её поступки имеют цену. Она хочет быть рядом с уличными бедняками? Пусть попробует жить с одним из них не в мечтах, а наяву.

Мирон прошёлся по кабинету, провёл рукой по поседевшим волосам. В его лице боролись страх, любовь к дочери и привычная беспомощность перед женой.

— А её счастье? Она заслуживает другой жизни. И, к тому же, ты ошибаешься: Олеся не станет стыдиться простого человека. Она слишком добрая для твоего расчёта.

Галина рассмеялась сухо и холодно.

— Ты идеализируешь её. Она выросла в роскоши. Дай ей несколько дней рядом с человеком улицы — и она сама попросит вернуть её к прежней жизни. Тогда она наконец поймёт, что сострадание хорошо выглядит только из окна дорогого дома.

— А этот мужчина? Почему он должен согласиться?

— Деньги, Мирон. Крупная сумма, крыша над головой, еда, одежда. Для человека в его положении это не предложение, а спасение. Он возьмёт то, что мы дадим.

Мирон опустился к столу, опираясь ладонями о его край.

— Это слишком далеко. Может быть, нам просто поговорить с Олесей?

Галина подошла к нему и смягчила голос, но в мягкости этой слышалась сталь.

— Разговоры уже ничего не меняют. Ты сам видишь. Иногда ради тех, кого мы любим, приходится быть жёсткими. Ты отец. Ты обязан защитить её будущее, даже если она сейчас не способна понять.

Он отвернулся к окну. За стеклом сад лежал безупречно ухоженный, спокойный, словно в этом доме не принимали решений, способных сломать жизнь. Мирон долго молчал.

— Это плохо закончится, — наконец произнёс он. — Ты недооцениваешь мою дочь.

— А ты слишком долго позволял ей делать всё, что вздумается, — отрезала Галина. — Вот почему мы оказались здесь.

Солнце клонилось к закату, когда Галина снова появилась в городском парке. Небо окрашивалось в медные и розовые оттенки, длинные тени деревьев ложились на дорожки. Назар сидел на старой скамейке, устало наблюдая за людьми. Когда перед ним остановилась элегантная женщина в дорогом пальто, он не сразу узнал её, а узнав, напрягся.

— Ты тот самый мужчина из центра, — сказала Галина, не спрашивая. — Меня зовут Галина. Я мачеха Олеси, той девушки, которая сегодня подошла к тебе.

Назар поднялся. Его движения были осторожными.

— Я помню её. И вас тоже. Что вам нужно?

— Сделка, которая может изменить твою жизнь.

Она не стала смягчать смысл. Галина изложила всё почти деловым тоном: навязанный брак с Олесей, жизнь в особняке, обеспеченность, безопасность, возможность больше никогда не спать на холодном камне. Взамен требовалось лишь согласие участвовать в этом браке и не задавать лишних вопросов.

Назар слушал, и с каждым её словом в его лице росло недоверие.

— Вы хотите, чтобы я женился на девушке, которая сегодня отнеслась ко мне по-человечески, потому что вам так удобно? За деньги?

— Не драматизируй, — холодно ответила Галина. — Подумай лучше о том, что получишь. Еду. Дом. Одежду. Положение, о котором ты не мог мечтать.

— Нет, — сказал Назар. — Я не стану использовать человека, который проявил ко мне доброту.

На мгновение лицо Галины потемнело. Но она быстро взяла себя в руки и сменила тон.

— А если ты сможешь помочь не только себе? Подумай о тех, кто остался на улице. О старике, который сидел рядом. О мужчинах, с которыми ты делил сэндвич. С этими средствами можно накормить многих. Можно дать людям шанс.

Назар замолчал. Перед глазами возникли лица тех, кого он видел каждый день: обветренные, голодные, уставшие от ожидания. Его пальцы сжались в кулаки.

— Я мог бы сделать что-то для них, — произнёс он едва слышно.

— Именно. Разве Олеся не поступила бы так же? Она бы использовала возможность помочь, если бы такая возможность оказалась у неё в руках.

Назар поднял взгляд, и вдруг его внимание остановилось на золотой броши, приколотой к лацкану Галины. Украшение было выполнено в виде розы, обвитой тонкой лозой. Что-то в этом изгибе металла ударило по памяти так резко, что он невольно протянул руку.

— Эта брошь… — прошептал он. — Я её видел.

Галина отступила и прикрыла украшение ладонью.

— Старинная вещица. Ничего особенного.

Но Назар уже не слышал её как следует. В глубине сознания вспыхнуло расплывчатое воспоминание: тёплый голос женщины, тихая песня, блеск золота возле лица, чьи черты стерлись временем. Он попытался ухватить образ, но тот рассыпался.

— Я помню… кто-то носил её, — сказал он. — Женщина пела мне.

— Воспоминания голодного человека часто обманывают, — быстро произнесла Галина. — Нам пора. Если ты согласишься, ты сможешь помочь многим.

Назар долго смотрел на неё, потом на вечерний парк, где на скамейках уже устраивались те, кому больше некуда было идти. Решение давалось тяжело, как будто он подписывал не договор, а отказ от самого себя. Наконец он кивнул.

Перед тем как уйти, он подошёл к своим уличным товарищам и сказал, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Я вернусь. Обещаю, я найду способ помочь вам.

В машине, пахнущей новой кожей и чужой роскошью, Назар сидел, не прикасаясь к мягкой обивке спиной. Мысли метались между странной брошей, Олесей и сделкой, в которую он почти не верил. Он снова и снова убеждал себя: если через это можно спасти других, значит, он должен выдержать…