Пахан решил испытать нового заключённого, не подозревая, что сам попал в опасную ситуацию

На следующий день в цеху я подошел к Тарасу, когда у него снова запуталась нитка. Новичков часто ставили за машины, где работа казалась простой только со стороны. Он двигался медленно, нервно, сбивался каждые несколько минут. Я молча отодвинул его руки, расправил ткань и правильно заправил нитку.

— Тянуть надо с натяжением. Иначе будет петлять, — сказал я обычным голосом.

Он смотрел на мои руки.

Я наклонился чуть ближе, не отрывая взгляда от машины.

— Я знаю, почему тебя поселили рядом с Седым. И знаю, чего от тебя хотят.

Тарас застыл.

— Через пять дней у тебя адвокат. Не меняй того, что собирался говорить. Ни одного слова.

— Ты кто? — прошептал он.

— Человек, которому нужно, чтобы ты дошел до этой встречи целым.

В конце ряда появился Костюк. Я вернулся к своему станку. Разговор занял меньше минуты. Иногда минуты достаточно, чтобы история поменяла направление.

На тринадцатый день Нотариус передал мне записку. Не через Жука, не через случайные руки. Сам положил рядом с моей машиной маленький сложенный клочок бумаги и прошел мимо, будто уронил нитку. В перерыве я развернул записку, прикрыв ладонью от камеры. Внутри было пять слов: «Ты не водитель из дальнего региона».

Он установил это каким-то своим способом. Может, через каналы снаружи. Может, просто сложил в одну картинку мои движения, речь, привычку смотреть не туда, куда смотрят остальные. Он не знал, кто я. Но понял, кем я не являюсь. Половина правды иногда опаснее целой: человек начинает достраивать вторую часть сам и торговаться с собственными догадками.

Я перечитал записку, хотя перечитывать там было нечего. Пять слов оставляли слишком много пустого пространства. Если Нотариус уже показал ее Седому, ночь могла стать последней спокойной. Если промолчал, значит, держал находку как козырь. Оба варианта были плохими. В таких ситуациях опасность исходит не только от врага, который знает правду, но и от того, кто знает кусок правды и ищет, кому выгоднее его продать.

В тот вечер я решил использовать запасной канал, который берег до крайнего случая. В медчасти работал фельдшер Романюк — принимал несколько раз в неделю, выдавал таблетки, мази и усталые советы. Раз в две недели приезжала терапевт, Вера Степановна. Перед этапом куратор, один из немногих людей, знавших мое настоящее дело, сказал: если все пойдет совсем плохо, в медчасти есть человек. Ей можно передать условную фразу. Она поймет.

Расписания я не знал. На четырнадцатый день записался к Романюку с жалобой на запястье. Он повертел мою руку, сказал, что ничего серьезного, дал таблетку и бросил через плечо:

— Если не пройдет, приходи во вторник. Вера Степановна будет.

До вторника оставалось три дня. Опять три дня. Тарас уже был в бараке, Седой ждал результата, Нотариус знал, что моя легенда фальшивая, Щука наблюдал почти открыто. Ночью я лежал на шконке и думал о Тимуре. Ему исполнилось восемнадцать три месяца назад. Он жил у тетки в другом большом городе и по официальным бумагам считал меня погибшим при неясных обстоятельствах. Такое свидетельство передали семье. Тогда это казалось единственным способом защитить его, пока меня прятали под чужой биографией. Но верные решения не становятся легче только потому, что они верные.

Я представлял Тимура взрослым, почти мужчиной, с упрямым взглядом матери. Если он решит идти служить, а я знал его характер и допускал это, люди Кравчука смогут добраться и до него. Это не была паранойя. Это был расчет, основанный на опыте. Значит, ломать эту историю нужно было здесь, пока у меня еще оставались ходы…