Почему на церемонии прощания дед внезапно побледнел

Что я такого сказала? Правду сказала. Не моя вина, что тебе эта правда не по вкусу.

Трофим Петрович сам испугался собственного поступка. Руки у него дрожали. Хорошо, что удар вышел не сильный: Лариса устояла на ногах и даже не вскрикнула. Но сильнее всего его трясло от мысли, что Алена, возможно, не была ему родной внучкой.

— Не верю я тебе, Лариса, — глухо сказал он. — Не верю, что Алена нам чужая. Врешь ты все.

— Можешь не верить. А документы у меня есть. Детдомовская она. Пашка ее из дома малютки взял. Ему дети до смерти нужны были. Все твердил: семья без детей — не семья. А я забеременеть не могла. Вот он и предложил взять ребенка. Аленке тогда год всего был.

Трофим Петрович схватился за голову. Он не мог принять эту горькую, чудовищную правду. Аленушка — не его кровинка.

«Господи, за что же мне это?» — кричал он внутри, а вслух еле слышно спросил:

— Почему вы мне столько лет ничего не говорили?

— Так мы и Аленке не говорили, — равнодушно ответила Лариса. — Документы спрятали, и все. Будто мы настоящие родители. Хотя мне эта Аленка даром не нужна была. Хорошо, у Пашки тогда бизнес шел в гору, нянек нанял целую толпу. Я к этому делу не прикасалась.

Она широко зевнула и махнула рукой.

— А вообще, старый, надоел ты мне. Уходи. Мне похмелиться надо, внутри все горит. Вали уже.

Такое равнодушие потрясло Трофима Петровича до глубины души. Пусть Алена и приемная, но разве можно так говорить о ребенке? Бесчеловечность. Звериная черствость. Хорошо еще, что Лариса сама не родила. Ей нельзя было быть матерью.

«Но Паша… Господи, Паша, почему же ты на ней женился? Неужели не нашлось рядом достойной девушки? Теперь нет ни Паши, ни Аленушки. А эта тварь жива».

Слова Ларисы прошлись по сердцу старика раскаленным железом.

— Но я не отступлю, — сказал он сам себе и сжал кулаки. — Не уйду, пока она не расскажет мне всю правду до конца.

— Ну чего встал?