Почему после выхода молодоженов племянники бросились пить валерьянку
— Данилка, я ведь тебя совсем не искала. Мне было ужасно стыдно. Ушла тогда и думала, что ты быстро всё забудешь. Маленькие дети всегда всё забывают.
— А я не забыл.
Она нашла его руку — жёсткую, с мозолями и старым обожжённым пятном на запястье — и крепко сжала. Слабо, по-старчески, но вполне ощутимо.
— Спасибо тебе, мальчик мой. Спасибо, что нашёл меня.
Вечером он приготовил ужин. Снова овсяную кашу. На молоке, с большой ложкой мёда. Она съела всё до последней капли и попросила горячего чаю. Потом сказала, что хочет лечь. Он заботливо поправил подушку, укрыл её одеялом по самую грудь.
— Данилка, — тихо попросила она, засыпая. — Почитай мне что-нибудь. Я ведь всегда читала детям перед сном, когда они никак не могли уснуть.
На полке у него было всего два варианта: скучная техническая инструкция к сварочному аппарату и старый школьный томик классической поэзии. Он сел в кресло, раскрыл стихи и начал читать. Медленно, негромко, чуть запинаясь на длинных, непривычных словах. Он никогда в жизни не читал никому вслух. Голос у него был низкий, рабочий, совершенно не подходящий для изящной поэзии. Но он ровно и успокаивающе ложился в домашнюю тишину.
Валентина Борисовна закрыла глаза. Её губы беззвучно двигались — она по памяти шептала знакомые строки следом за ним, забавно путая слова. К концу второй страницы она крепко уснула. Данил прочитал ещё одну страницу до конца, просто по инерции. Затем закрыл книгу и ещё раз поправил край одеяла. Посмотрел на неё — маленькую, тихую, со спокойным, разгладившимся во сне лицом. Вернулся в своё кресло и тоже закрыл глаза. Впервые за долгие двадцать два года ему не нужно было никуда бежать. Не нужно было никого искать. Она была здесь. И он был здесь. Между ними больше не было ни сотен километров пустой трассы, ни равнодушной бюрократии, ни запертых больничных дверей. Только тёплый свет ночника и тихое, ровное дыхание. И старый зайчик на полке. С пуговичными глазами: одна пуговица треснутая, другая — целая. Впервые за двадцать два года Данил тоже был по-настоящему дома.
Прошло ровно полгода. Данил теперь вставал в шесть утра. Варил кашу — овсяную на молоке, с ложкой мёда. Заваривал свежий чай в двух чашках: одна простая кружка для него, вторая, нарядная с блюдцем, — для неё. Аккуратно раскладывал на столе таблетки. Будил Валентину Борисовну всегда очень осторожно, ласково положив ладонь на плечо. В хорошие дни она улыбалась и говорила: «Данилка, доброе утро!». И для него это звучало лучше любого будильника на свете. В плохие дни она смотрела с тревогой: «А вы кто?». Он спокойно отвечал: «Я Данил, ваш муж». Она этого не понимала, но от каши никогда не отказывалась. Тогда он молча ставил на стол старого зайчика, и что-то в её лице мгновенно менялось. Неузнавание никуда не уходило, но появлялось что-то гораздо более глубокое — абсолютный покой.
К восьми часам он уходил на работу. Обязательно оставлял на видном месте записку, написанную крупным маркером: «Валентина Борисовна, вы дома. Всё хорошо. Обед ждёт в холодильнике. Данил вернётся ровно в шесть». Костина жена, Лена, приходила к ней днём. Проверить самочувствие, разогреть еду, просто поговорить по душам. Валентина Борисовна Лену искренне полюбила, хотя из-за болезни иногда путала её с той самой воспитательницей Светой, которая уволилась много лет назад….
