Подняв беременную со дна живой, водолазы не могли понять, как она выжила. А выслушав её рассказ — отказались нырять снова

Около девяти вечера Олеся пришла в себя окончательно. Светлана как раз меняла капельницу и увидела, что взгляд пациентки стал другим — не мутным, не блуждающим, а осмысленным. Она позвала Аркадия Мироновича. Тот вошел, подвинул стул к кровати, раскрыл карту и какое-то время просто смотрел на женщину, словно пытался понять, выдержит ли она разговор.

— Олеся Романовна, вы меня слышите?

— Да.

— Как самочувствие?

— Нормально. Ребенок шевелится.

Он отметил это коротким кивком.

— Вы помните, что случилось?

Олеся молчала. Не так, как молчат люди, пытающиеся вытащить воспоминание, а так, как молчат перед дверью, которую не хочется открывать при постороннем.

— Я была внизу, — наконец сказала она. — На самом дне.

Голос у нее оставался охрипшим после воды, но в нем не было истерики. Только усталое спокойствие.

— Сначала вокруг была темень. И холод такой, что я решила: все, умерла. Потом холод отступил. Не сразу, понемногу. И стало светло. Свет шел не сверху. Не как от солнца. Просто вокруг будто зажгли лампу — теплую, желтую.

Аркадий Миронович держал ручку над листом, но не писал.

— И я увидела людей. Они стояли вокруг меня. Именно стояли, понимаете? Не плавали. Ноги у них были на камнях. Семеро. Трое мужчин, женщина, мальчик и еще двое дальше, их я хуже видела.

— Вы уверены, что они стояли? — спросил врач, цепляясь за привычку уточнять детали.

— Да. Полукругом. Кто-то держал меня за плечи, кто-то за руки. Я чувствовала ладони. Они были холодные, но не страшные. Знаете, как мокрое полотенце кладут на лоб, когда высокая температура? Вот так. Холодно, но легче.

Она прикрыла глаза, перевела дыхание. Аркадий Миронович ждал, боясь спугнуть рассказ и одновременно не желая слышать продолжение.

— Ближе всех стоял мужчина. У него на руке была татуировка, здесь, — Олеся показала на внутреннюю сторону левого предплечья. — Якорь. Старый, синий, расплывшийся. И шрам на подбородке, такой полукруглый. Он положил ладонь мне на живот и сказал: «Тебе рано. Вам обоим еще рано».

Аркадий Миронович снял очки и потер переносицу. Потом снова надел.

— Рядом с ним была женщина, — продолжила Олеся. — Невысокая, полная. На ней платье в крупные красные цветы по светлой ткани. Над губой справа родинка. Она улыбалась и держала меня за руку. Ничего не говорила, только улыбалась.

— Остальных можете описать?

— Мальчик. Лет четырнадцать. Худой, в синей спортивной кофте, на рукавах белые полоски. Он стоял у ног и держал меня за щиколотки, будто я могла куда-то уплыть. У него веснушки. И уши торчат.

У Аркадия Мироновича холод прошел по затылку. Он знал этого мальчика. Саша Грицай, четырнадцать лет, утонул в карьере несколько лет назад. Мать потом долго ходила к нему с давлением. Веснушки, оттопыренные уши, синяя кофта с белыми полосами — та самая, которую мальчик, по словам матери, таскал все лето, даже в жару.

Олеся тем временем говорила дальше:

— Они называли имена. Мужчина с якорем сказал, что он Юра. Женщина — Надя. Мальчик — Саша. Еще были Роман, Кирилл, Остап. А тот, что стоял дальше всех, имени не назвал. Только кивнул.

Аркадий Миронович осторожно закрыл карту. Встал.

— Вам нужно отдыхать. Я позже зайду.

Он вышел из палаты, прошел мимо поста, мимо процедурной, спустился до лестничной площадки и сел на старую деревянную банкетку. Несколько минут врач смотрел в стену с облезлой краской. Потом достал телефон и набрал номер спасательной станции… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇