Полина очнулась в больничной палате раньше времени и случайно услышала разговор, который не предназначался для неё…

Олеся хотела ответить, но язык казался сухим и тяжёлым.

— Молчи, поняла, — спохватилась Мирослава. — Пить хочешь. Конечно, хочешь. Я сейчас.

Через минуту она уже держала у губ Олеси поильник. Вода была тёплая, больничная, с едва заметным привкусом пластика, но прекраснее этой воды Олеся ничего не пробовала. Она сделала несколько жадных глотков, и Мирослава тут же отстранила поильник.

— Не спеши. Сразу много нельзя, наверное. Сейчас Богдан кого-нибудь приведёт, уточним.

— Ноги плохо слушаются, — выдавила Олеся. — Голова будто ватная. Но ноги… Я их почти не чувствую.

— Всё на месте, — быстро сказала Мирослава, угадав главный страх. — Я видела. Врачи сказали, переломов вроде нет. Скорее всего, лекарства, наркоз, ушибы. Отойдёшь — и снова будешь бегать по своим объектам, командовать валиками и кистями.

Олеся смотрела на неё внимательно. В полумраке трудно было разглядеть выражение лица, но Мирослава не выглядела виноватой или смущённой. Только измученной и злой — той злостью, которая появляется от бессилия.

И всё же молчать Олеся не могла.

— Мира, скажи честно, — тихо произнесла она. — Что у тебя с Богданом?

Подруга замерла. Потом медленно моргнула, словно не сразу поняла вопрос.

— Что?

— Я слышала, как вы говорили за дверью. Не всё, но достаточно. Ты требовала, чтобы он решился. Он оправдывался. Вы шептались так, будто вас связывает какая-то тайна. Что я должна была подумать?

Мирослава машинально провела ладонью по своим кудрявым волосам, стянула их резинкой, снятой с запястья, и вдруг рассмеялась — коротко, без веселья.

— Леся, у тебя, конечно, голова пострадала, но не до такой же степени.

— Я серьёзно…