После долгой смены я вернулась домой и поняла, что невестка решила установить в доме свои правила

— всплеснула руками Алла Романовна. — Сейчас это называется иначе. Там очень прилично. Мы ездили, смотрели. Комнаты светлые, садик есть, лавочки. Люди там оживают.

— Вы ездили смотреть место для меня без меня?

— Хотели сделать приятный сюрприз, — вмешался Артём, не поднимая глаз. — Чтобы ты заранее не нервничала.

Инна уже протянула телефон. На экране серое здание, ровные кусты, дорожки, комнаты с двумя кроватями и тумбочками. Чисто, аккуратно, безлико. Я смотрела и вдруг увидела себя в одной из этих комнат: халат, чужая кровать, общий коридор, расписание таблеток, чужие шаги за дверью.

— А квартира? — спросила я.

Мирон Степанович с Аллой Романовной переглянулись.

— Ну, ребята пока останутся здесь, — осторожно сказал он. — Им же надо где-то жить. Потом, возможно, продадут, купят что-то поменьше или вложатся в свое жилье. Но это уже потом. Главное — чтобы вам было комфортно и безопасно.

— А оплачивать этот пансионат кто будет? — спросила я. — Вы?

Пауза получилась длинная.

— У вас же пенсия, — быстро сказала Инна. — И зарплата пока есть. Машину можно продать, на первое время точно хватит. Потом разберемся.

— Мою машину?

— Она почти не нужна вам.

— Мне нужно добираться до больницы, — сказала я. — Я, между прочим, работаю. В отличие от некоторых.

Инна сжала губы.

— В вашем возрасте, — вмешалась Алла Романовна, — пора думать о здоровье. Ночные смены — это не жизнь.

— Мне шестьдесят семь, — отрезала я. — Не девяносто. И с головой у меня всё в порядке.

— Но вы сами постоянно жалуетесь, что устаете, — сладко произнесла Инна. — Там за вами будут ухаживать. А мы тоже хотим жить, Вера Степановна. Это нормально. Хотеть свое пространство — нормально.

Я перевела взгляд на сына.

— Артём, ты хочешь, чтобы я уехала из своей квартиры?

Он помолчал. Потом выдохнул:

— Мам, я хочу, чтобы всем стало легче. Тебе там будет спокойнее. Нам здесь будет проще. Мы же семья, мы должны думать друг о друге.

— О себе вы думаете прекрасно.

— Ну вот опять, — Инна закатила глаза. — Снова начинается: «моя квартира», «я работала», «я платила». Да, вы много сделали. Но вы не единственная мать на свете, которая жила ради ребенка. Нельзя же всю жизнь этим прикрывать каждое решение.

Она поднялась.

— Я сюда пришла не воевать. Я пыталась с вами ужиться. Терпела ваши взгляды, ваши замечания, вашу вечную обиду на всё. Но вы всё время делаете из себя жертву. Если вы не можете принять, что здесь живет не только вы, но и ваш взрослый сын с женой, значит, может, вам действительно лучше переехать.

— Инна, хватит, — пробормотал Мирон Степанович, но она уже разошлась.

— Нет, пусть услышит. Да, квартира ваша. Но это и дом Артёма. Или вы считаете нормальным каждый день напоминать ему, что без вас он никто?

Я смотрела только на сына.

— Ты тоже так считаешь? Что я делаю из себя жертву?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я думаю, Инна в чем-то права. Ты много сделала, мам. Но иногда ты ведешь себя так, будто мы мешаем тебе жить. А мы просто хотим свою семью. И я не хочу до конца жизни чувствовать себя виноватым за то, что родился.

Эти слова ударили так сильно, что воздух исчез.

Я развернулась и пошла к лестнице.

— Ну всё, обиделась, — тихо бросила Инна. — Завтра будет ходить как ни в чем не бывало.

Кто-то нервно усмехнулся…