После похорон мужа невестка решила выгнать меня из дома, не зная о важной детали наследства

Она не успела ответить. С лестницы спустилась Лариса с Машей на руках. Девочка капризничала, разговор оборвался. Григорий Андреевич поднялся, надел пиджак и ушел, не доев.

Вера смотрела на закрывшуюся за ним дверь и чувствовала в груди холодную точку.

Он почувствовал.

Не знала как. Не знала что именно. Но почувствовал.

Он всегда умел чуять то, что от него пытались скрыть.

День прошел в странной раздвоенности. Снаружи все шло по-прежнему: завтрак, уборка, обед, Маша со своими бесконечными вопросами. Позвонил средний брат, перепутал дату какого-то праздника, поздравил заранее. Вера поблагодарила и не стала поправлять.

Внутри же что-то медленно трескалось. Как весенний лед: сверху еще крепкий, а под ним уже течет вода.

После обеда Вера сказала Ларисе, что сходит в аптеку. Та лишь кивнула, не отрываясь от телефона.

Но Вера пошла не к аптеке. Она направилась к рябине в конце улицы.

Старая рябина стояла с потрескавшейся корой, тяжелые гроздья потемневших ягод висели низко. Вера остановилась под деревом, прислонилась ладонью к стволу и несколько минут смотрела вверх, сквозь ветви на серое небо.

Потом наклонилась и подняла у корней маленький серый камешек. Самый обычный. Он лежал чуть присыпанный землей.

Зачем она взяла его, Вера не знала. Просто положила в карман.

На обратном пути она действительно зашла в аптеку и купила что-то для вида. Потом даже не могла вспомнить, что именно.

У самой калитки ей навстречу попалась соседка, Нина Савельевна. Маленькая, сухая, с острым взглядом женщины, которая знает все обо всех раньше, чем это успевают рассказать. Она жила через два дома и помнила эту улицу еще до высоких заборов и дорогих фасадов.

Нина Савельевна остановилась прямо перед Верой.

— Ты сегодня сама не своя, — сказала она без всякого вступления.

Вера попыталась улыбнуться.

— Устала немного.

Старуха смотрела не мигая. В ее взгляде было столько внимательного знания, что Вера замолчала.

Нина Савельевна чуть склонила голову набок, словно птица, и произнесла почти шепотом:

— Когда дерево падает, лес уже не тот. Запомни.

И пошла дальше, не оглядываясь.

Вера еще какое-то время стояла у калитки. Потом подняла глаза к проводам.

Вчера там сидели восемь голубей. Сейчас был только один.

Вечером Григорию Андреевичу позвонили. Разговор в кабинете длился долго. Вера из гостиной слышала только интонации: резкие, короткие, напряженные. Потом наступила тишина.

Когда он вышел, на его лице промелькнуло что-то такое, чего Вера не видела у него никогда.

Растерянность.

Всего на миг. Затем привычная маска вернулась. Он посмотрел на нее так, будто хотел что-то сказать, но передумал, и молча поднялся наверх.

Ночью Вера слышала, как он долго ворочается.

Следующие две недели были пропитаны тревогой, которой никто не называл. Григорий Андреевич стал еще более замкнутым. Павел приезжал почти каждый день, раньше обычного, и они с отцом надолго запирались в кабинете. Лариса стала холоднее, хотя казалось, холоднее уже невозможно.

Однажды Вера застала ее на веранде с телефоном. Лариса говорила шепотом, повернувшись к стене. Увидев Веру, быстро убрала телефон.

— Подруга, — сказала она.

Вера кивнула.

Обе понимали, что это неправда….