После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

— Они ушли, сынок! — голос Галины Степановны в трубке был надломленным, почти детским. — Ушли вдвоём, будто я тут пустое место. Если бы ты видел эту его Ладу… Да она же нарочно передо мной расхаживает! Никакого стыда, никакого приличия. А твой отец, представляешь, смотрит на неё так, будто всю жизнь только её и ждал.

Роман стоял возле окна в квартире Снежаны и слушал мать, чувствуя, как привычная усталость тянет плечи вниз. За спиной мерцал телевизор без звука, на стеклянном столике лежали журналы, пахло дорогой свечой. В этом красивом, вылизанном пространстве мамины рыдания звучали особенно чужеродно.

— Мам, успокойся. Куда они ушли?

— Да какая разница! В ресторан, в театр, к чёрту на кулички! Он отказался оплачивать квартиру моих родителей. Сказал: «Хочешь там жить — сама плати». Представляешь? Мне! После стольких лет! Велел работать идти. Я, по-твоему, в моём возрасте куда пойду? Полы мыть? Тарелки за кем-то таскать?

— Мам…

— Не мамкай! Приезжай. Мне страшно одной. Эта Лада меня со света сживёт. И Оксана теперь ей служит, а со мной разговаривает так, будто я никто. Я ей говорю: чай завари. А она мне: сами заваривайте. Слышишь? В моём доме!

— Это уже не твой дом, — невольно сказал Роман и тут же пожалел.

В трубке стало тихо.

— Ах вот как, — прошептала Галина. — Значит, и ты туда же?

— Я не это имел в виду. Просто юридически дом отца.

— Юридически! — взвилась она. — У вас у всех теперь всё юридически! Семья, видимо, тоже юридически. Я на твоего отца жизнь потратила. Я его терпела, поднимала, рядом с ним была, а он теперь решил выбросить меня, как старую тряпку.

Роман сжал переносицу пальцами.

— Я приеду.

— Приезжай скорее, сынок. И поговори с ним. Он ведь тебя послушает.

Роман не был в этом уверен, но спорить не стал.

Отец встретил его сухо. Галина сидела на диване с красными глазами, укрытая пледом, но в её позе всё равно чувствовалась готовность напасть. Даже слёзы не делали её мягкой. Она плакала как человек, который считает слёзы оружием и ждёт, что остальные испугаются.

— Пап, ну что вы творите? — начал Роман, стараясь говорить спокойно. — Развелись, ладно. Но зачем добивать друг друга? Вы столько лет прожили вместе.

Мирон Захарович усмехнулся.

— Сын, не тебе сейчас читать лекции о сохранении семьи.

Роман поморщился.

— Мы не обо мне говорим.

— Ошибаешься. Мы всё время говорим именно о тебе. Ты пошёл той же дорогой, что когда-то я. Только у тебя ещё был шанс свернуть. Ты его упустил.

— Опять Олеся?

— Да, опять Олеся. Потому что таких женщин не бросают ради красивой обёртки. Я тебе уже говорил.

— Хватит, — резко сказала Галина. — Не смей при мне превозносить эту женщину. Нашёл святую. Обычная баба, которая вовремя ухватилась за квартиру и алименты.

Мирон Захарович повернулся к ней.

— Галина, ты бы сейчас о себе думала. Олеся без тебя справится. А вот ты без чужой кухни, чужих денег и чужого терпения пока не умеешь.

— Слышишь, Рома? — Галина всхлипнула громче. — Слышишь, как он со мной? Я его жена была. Мать его сына. А он теперь надо мной издевается.

— Бывшая жена, — поправил Мирон Захарович. — И это важно.

— Пап, может, не надо так жёстко?

— А как надо? Мягко? Я сорок лет мягко. Молчал, сглатывал, уходил в кабинет, делал вид, что не слышу. Теперь хватит. У твоей матери есть квартира. Пусть переезжает.

Галина схватила сына за руку.

— Лёш… Рома, ты слышишь? Он хочет, чтобы я одна жила в той огромной квартире. Там счета, там ремонт нужен, там всё запущено после жильцов. Чем мне платить? Чем питаться? Кто мне готовить будет? Кто уберёт? Я не справлюсь.

— Я буду помогать, — сказал Роман.

— Ты? У тебя алименты. У тебя эта твоя Снежана. Ты сам теперь на два дома разрываешься.

Мирон Захарович усмехнулся.

— А ещё строительство. Не забывай, сын, твой загородный дом теперь будет тянуть из тебя всё, что осталось после алиментов, красавицы и матери.

Роман зло посмотрел на отца.

— Не надо злорадствовать.

— Я не злорадствую. Я просто наблюдаю, как взрослый человек пожинает то, что сам посеял.

Галина снова заплакала.

— Сынок, может, мы все вместе? Квартира большая. Ты, я и Снежана. Всем места хватит. Я мешать не буду. Я тихо буду, честное слово.

Роман представил Снежану рядом с матерью. Представил её лицо, холодный смех, раздражение от лишних вещей, чужих запахов, маминых сигарет, бесконечных претензий. Он понял, что даже озвучить такую просьбу дома не сможет.

— Мам, давай пока не будем торопиться. Я что-нибудь придумаю.

— Что ты придумаешь? — спросил Мирон Захарович. — Чудо? Чудес не будет. Квартирантов предупреди. Пусть освобождают жильё. Перевези мать, найми людей для уборки. Это всё, что ты можешь для неё сделать.

— Ты совсем без сердца, — прошептала Галина.

— Нет, Галина. Сердце у меня как раз проснулось. Просто оно больше не хочет жить под твоим каблуком.

Роман остался с матерью ещё на час. Она то рыдала, то ругала отца, то проклинала Ладу, то жаловалась на судьбу. Под конец он уже почти не слушал. В голове стучала одна мысль: отец, кажется, действительно не вернётся назад. А значит, теперь вся тяжесть Галины Степановны ляжет на него.

Он вышел из дома поздно, чувствуя себя старше на несколько лет. Мирон Захарович провожал его у двери.

— Сын, — сказал он тише обычного, — пока не поздно, приводи в порядок свою жизнь. Не чужую. Свою.

Роман ничего не ответил. Он сел в машину и долго не заводил двигатель. Ему не хотелось ни к матери, ни к отцу, ни к Снежане. Домом теперь не пахло нигде…