Пожилой мужчина остался без помощи, и студентка не прошла мимо, хотя сама почти ничего не имела

— Как заслужил, так и разговариваю. Я хочу уехать именно от тебя. Маму только жалко. Не понимаю, как она столько лет живёт рядом с таким сухим, чёрствым человеком.

Эти слова ударили по нему сильнее, чем он ожидал. Но вместо того чтобы остановиться, он только сильнее разозлился.

— Не смей так говорить.

— Я начну жить отдельно. А теперь дай пройти.

Она грубо отодвинула его плечом и прошла в комнату. За дверью её уже ждал Роман, готовый помочь с вещами. Оксана открыла шкаф, достала сумку и начала складывать одежду. Степан, кипя от страха и злости, вошёл следом без стука и стал вынимать вещи обратно.

— Я сказал, ты никуда не пойдёшь. Маленькая ещё.

— Не трогай мои вещи!

— Будешь слушать отца.

— Пусти меня! Я здесь больше ни секунды не останусь.

— Ах вот как?

Он сорвался. Рука поднялась быстрее, чем мысль успела остановить её. Пощёчина прозвучала резко, сухо. Оксана застыла, держась за щёку, а в дверях появилась Марьяна. Она стояла бледная, с широко раскрытыми глазами, будто не могла поверить увиденному.

— Ты ударил её? — прошептала она, а потом голос сорвался. — Нашу дочь? Из-за чего? Из-за того, что она не хочет жить под твоим вечным контролем?

— Я отец, я имею право…

— Нет, Степан. Это не право. Это бессилие. Ты всю жизнь считал, что существует только твоё мнение, твоя правда и твой порядок. А теперь удивляешься, что от тебя бегут.

Оксана молча продолжила собирать сумку, сдерживая слёзы уже не от боли, а от окончательного решения.

Марьяна смотрела на мужа, и в ней словно прорвалось всё, что копилось годами.

— Она права. Я сама не понимаю, как столько лет пыталась убедить себя, что с нами всё нормально. У тебя ведь почти друзей не осталось, Степан. Ты задумайся, почему к нам люди не ходят. Потому что никто не хочет сидеть за столом и ждать, когда ты бросишь в него очередную «правду», от которой потом стыдно и больно.

— У меня есть друзья, — хмуро сказал он.

— Нет. Есть люди, которые тебя терпят или уважают за работу. Но близко к себе ты почти никого не подпустил. Ты злой, колючий, и сам называешь это честностью.

— Марьяна, что ты говоришь? Мы же семья.

— Семью разрушили не мы. Ты разрушал её годами. Своей никому не нужной прямотой, своей грубостью, своим нежеланием слышать. Я больше так не могу. Я ухожу. И разводиться с тобой тоже буду.

Степан растерялся. Он смотрел то на жену, то на дочь, не понимая, как за один вечер всё, что он считал крепким, рассыпалось у него под ногами.

— Вы же сейчас всё ломаете, — сказал он глухо…