Пятнадцать лет он избегал людей, но женский голос в лесу изменил ход его жизни.

— Я не смогу.

Голос сорвался. В нём впервые прозвучал настоящий страх. Не страх перед погоней, не страх перед холодом, не страх перед смертью. Страх врача, который боится причинить вред.

— Пятнадцать лет я не держал скальпель, — сказал Назар, отступая от стола. — Пятнадцать лет эти руки таскали камень, рубили лес, держали лом. Они стали грубыми. Тяжёлыми. Я потерял чувствительность. Одно неверное движение — и я её убью. Задену сосуд, не остановлю кровь. Она умрёт у меня под руками.

Оксана смотрела на него. Перед ней стоял огромный, сильный мужчина, который прошёл через ледяную воду, голод, погоню, годы унижений — и сейчас ломался не от слабости, а от ответственности.

Она обошла стол и подошла к нему вплотную. Взяла его руки в свои. Его ладони были тяжёлыми, горячими после воды, но пальцы всё ещё дрожали. Назар вздрогнул от её прикосновения. Он явно давно отвык от того, что к нему можно дотронуться не для обыска, не для удара, не для наручников.

— Посмотрите на меня, — сказала Оксана.

Он не сразу поднял глаза.

— Вы вытащили меня из реки. Вы легли на тонкий лёд, хотя вам нужно было бежать. Вы сняли с себя единственную тёплую вещь, чтобы я не умерла. Вы принесли меня сюда и спасли. Сейчас у тёти Гали нет никого, кроме вас.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю достаточно. Если вы отойдёте сейчас, она умрёт. Если попробуете — у неё есть шанс. Я не врач. Я буду делать только то, что вы скажете. Но я верю вам.

Назар тяжело дышал. В ламповом свете его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах страх медленно отступал. На его место приходила та особая холодная собранность, которая не оставляет места жалости к себе.

Оксана сжала его ладони сильнее.

— Вы не эта одежда, Назар Остапович. Вы не номер. Вы врач. Я видела это с первой минуты, как перестала бояться.

Он долго смотрел на неё. Потом осторожно высвободил руки.

Дрожь исчезла.

— Встань напротив, — сказал он уже другим голосом. — Лампу выше. Нет, чуть левее. Тень не должна падать на живот. Тряпки держи рядом. На мои команды отвечай сразу.

Оксана заняла место.

— Начали, — произнёс Назар.

Время в доме остановилось. Остались только круг света над столом, дыхание больной, короткие команды и руки Назара. Грубые, изуродованные тяжёлой работой, они вдруг стали другими. Нож лёг в ладонь так, будто никогда её не покидал.

Он работал быстро, но без суеты. Каждое движение было точным, сдержанным. Он промакивал кровь, отводил ткани, искал нужное место, перевязывал. Оксана подавала прокипячённые тряпки, держала лампу, сжимала зубы, когда голова начинала кружиться. Ей хотелось отвернуться, но она не позволяла себе.

— Тряпку.

Она подала.

— Ещё.

Подала снова.

— Нить.

Он нашёл воспалённый отросток, перевязал основание, отсёк, обработал всё, насколько позволяли условия. Потом начал зашивать. Стежки ложились ровно и плотно. На лбу у него выступил пот, майка промокла на спине, но руки больше не дрожали.

Когда последний узел был затянут, Назар залил рану спиртным и наложил тугую повязку.

— Всё, — сказал он глухо.

Оксана только тогда поняла, что у неё затекли руки и болит спина. За окном уже серел рассвет. Метель слабела, словно сама устала выть всю ночь.

Они перенесли Галину Петровну обратно на кровать. Дыхание у неё стало ровнее. Лицо оставалось бледным, но прежний смертельный оттенок начал уходить.

Назар отошёл к печи. И тут силы покинули его сразу, будто кто-то обрезал невидимую нить. Он сел на пол, подтянул колени и закрыл лицо руками. Широкие плечи тяжело поднимались и опускались.

Оксана убрала со стола, вымыла руки, налила в ковш тёплой воды. Потом подошла к нему и опустилась на колени.

— Назар, — тихо позвала она.

Он поднял голову. Лицо осунулось, глаза воспалились, щетина казалась почти белой от влаги и пепла. Он выглядел старше, чем несколько часов назад, будто эта операция забрала у него часть последних сил.

Оксана приложила влажное полотенце к его лбу. Он инстинктивно отстранился, но она не убрала руку.

— Тише, — сказала она. — Всё уже. Вы спасли её.

Она провела полотенцем по вискам, по скулам, стирая пот. Назар замер. Его взгляд изменился. В нём было не недоверие, а растерянность человека, который забыл, как выглядит забота. Пятнадцать лет к нему прикасались, чтобы толкнуть, ударить, обыскать, построить в ряд. А теперь женщина, которую он спас из ледяной воды, стояла перед ним на коленях и смотрела без страха.

В этом взгляде была благодарность. Доверие. И что-то ещё — тёплое, осторожное, пугающе живое.

К четвёртым суткам запах болезни в избе стал слабее. Галина Петровна, измученная, бледная, но упрямая, возвращалась к жизни. Жар спал, дыхание стало глубже. Она уже могла пить сама, иногда открывала глаза и узнавала Оксану.

Назар менял повязки дважды в день. Делал это строго, чисто, бережно. Каждый раз внимательно осматривал рану, хмурился, проверял края швов. Оксана ждала от него слов «всё хорошо», но он лишь говорил: