Пятнадцать лет он избегал людей, но женский голос в лесу изменил ход его жизни.
Оксана спала на лавке, не раздеваясь. Сон был неглубоким, тревожным. Она то проваливалась в темноту, то вздрагивала от треска поленьев или очередного удара ветра.
Её разбудил короткий вскрик.
Это был не бред и не кашель. Это была боль.
Оксана вскочила и бросилась за занавеску. Галина Петровна лежала на боку, подтянув колени к животу. Ещё вечером её лицо горело от жара, а теперь стало серым, влажным, словно силы вытекли вместе с потом. Пальцы тёти вцепились в простыню.
— Тётя Галя, где болит? — Оксана опустилась рядом. — Скажите мне.
— Не трогай… — прошептала старуха и тут же застонала. — Справа… режет… как ножом…
Она показала дрожащей рукой на нижнюю часть живота.
Оксана похолодела.
Однажды на работе у сотрудницы случился приступ прямо в судебном коридоре. Тогда вокруг были люди, телефон, машина скорой помощи, больница в нескольких минутах. Здесь же — метель, лес, ночь, заметённая дорога и беспомощная старая женщина, которая с каждой минутой уходила всё дальше.
За спиной скрипнула половица.
Назар уже стоял в проходе. Он спал у печи, не раздеваясь, и теперь в его движениях не было сонной медлительности. Он подошёл к кровати, коротко отодвинул Оксану.
— Свет.
Она схватила керосиновую лампу и подняла над кроватью. Назар откинул одеяло. Его руки легли на живот больной — осторожно, мягко, но уверенно. Он нажал справа. Галина Петровна захрипела. Назар резко убрал руку, и она вскрикнула так, что Оксана едва не выронила лампу.
Он выпрямился. Лицо стало каменным.
— Острый аппендицит. Похоже, воспаление уже пошло дальше. Если отросток прорвётся, начнётся заражение внутри.
— Что делать? — спросила Оксана, хотя ответ уже стоял между ними страшной догадкой. — До больницы мы не доберёмся. Ночью, в такую метель…
— Оперировать.
Слово прозвучало в маленькой избе нелепо, невозможно, почти безумно.
— Здесь? — Оксана уставилась на него. — Чем? Как вы… откуда вы знаете?
Назар повернул к ней голову. На миг в его глазах мелькнула тень прежней жизни — такая глубокая, что она невольно замолчала.
— Я был хирургом, — сказал он. — До того как стал номером.
Удивляться было некогда. Галина Петровна снова застонала, потом стала терять сознание. Назар словно сбросил с себя всё лишнее. В избе зазвучали короткие команды.
— Два стола в середину. Под лампу. Нужна ровная поверхность. Всё чистое, что найдёшь, сюда. Воду на печь, много, до кипятка. Спиртное — любое крепкое. Простыни, полотенца, суровые нитки, иглы. И нож. Самый острый.
Оксана двигалась почти механически. Его голос не оставлял места панике. Она сдвинула тяжёлый стол, приставила к нему тумбу, накрыла холстиной. Поставила на печь два ведра воды. Нашла бутылку крепкого спиртного, катушку суровых ниток, несколько швейных игл.
Назар отыскал в ящике старый охотничий нож. Сел у печи и начал править лезвие о камень. Металлический скрежет сливался с воем ветра за стеной. Когда нож стал достаточно острым, он бросил его вместе с иглами и нитками в металлическую миску, залил кипятком и поставил на огонь.
— Ей нужно немного спиртного, — сказал он. — Чтобы отключилась. Остальное — на руки и инструменты.
Они вдвоём перенесли Галину Петровну на импровизированный стол. Оксана с трудом влила ей в рот несколько глотков. Старый измученный организм быстро обмяк. Стоны стали тише, дыхание неровным, но уже не таким судорожным.
Назар снял верхнюю куртку, остался в тонкой майке. У умывальника он мыл руки долго и жёстко: кисти, пальцы, ногти, запястья, предплечья. Оксана лила горячую воду из ковша, потом спиртное. Кожа у него покраснела, но въевшаяся в трещины грязь всё равно не исчезала до конца. Он видел это. Видел слишком ясно.
Он встал над столом и взял нож.
И вдруг рука дрогнула.
Сначала почти незаметно. Потом дрожь прошла по пальцам, поднялась к запястью. Нож качнулся в его ладони. Назар застыл, глядя на собственные руки, будто увидел их впервые.
— Не смогу, — выдохнул он.
Оксана подняла глаза.
— Что?
