Слепой знахарь сорвал бусы с шеи девушки и бросил в печь
Раиса Петровна поднялась от первого зова. Пока Дарья, держась за край кровати, пыталась дождаться, когда отпустит схватка, мать уже вызвала акушерку, нагрела воду и приготовила чистое бельё. Движения её были быстрыми, но не суетливыми: к этой ночи она внутренне готовилась все последние месяцы.
Акушерка приехала вскоре и сразу занялась Дарьей. Окно оставили приоткрытым, однако свежести это почти не прибавило: с улицы тянуло горячей пылью, травой и неподвижным летним воздухом. На столе горела лампа, в тазу остывала вода, а часы отмеряли минуты с неуместной размеренностью.
Раиса Петровна села возле кровати и взяла дочь за руку. Её лицо сохраняло особое спокойствие человека, который очень боится, но запретил страху управлять собой. Она не обещала, что боль скоро закончится, и не требовала терпеть в тишине — только оставалась рядом и позволяла Дарье сжимать свои пальцы.
Время перестало делиться на часы. Оно сузилось до коротких передышек, следующих одна за другой, и до новой боли, нараставшей прежде, чем Дарья успевала восстановить дыхание. Она кричала без стыда, потому что в этой комнате больше не существовало ничего, кроме усилия, которому подчинялось всё тело.
Порой Дарья чувствовала, что силы почти иссякли. Тогда она слышала негромкий материнский голос, ощущала сухую ладонь и вновь собиралась. Раиса Петровна повторяла несколько простых слов, обращённых одновременно к дочери и к самой себе, а акушерка уверенно подсказывала, когда дышать и что делать.
В один из коротких промежутков Дарья вспомнила Савелия Даниловича. Под подушкой лежал холщовый свёрток, крестик оставался у неё на шее. Фраза о ещё не родившейся защите, когда-то показавшаяся загадочной, теперь звучала совсем близко и буквально.
Около половины четвёртого ночную тишину прорезал новый голос. Мальчик закричал сразу — громко, требовательно, на всю комнату. Акушерка облегчённо рассмеялась, а Раиса Петровна выпустила руку дочери и закрыла ладонью рот.
Дарья услышала крик и заплакала. Боль ещё не ушла окончательно, тело дрожало от усталости, но плакала она уже не от боли. Случилось нечто настолько большое, что привычных слов и чувств оказалось недостаточно; иначе выразить пережитое она не могла.
Акушерка спросила, какое имя записать. Дарья посмотрела на маленькое красное лицо, на крепко сжатые кулачки и ответила: «Назар». Имя давно жило в её мыслях, но вслух она произнесла его впервые.
Раиса Петровна приняла внука на руки осторожно, почти благоговейно. Её пальцы дрожали, хотя всю ночь оставались твёрдыми, а губы беззвучно двигались. Дарья не могла разобрать, читает ли мать молитву, повторяет имя мальчика или соединяет то и другое.
За окном начинался рассвет. Где-то возле сада робко подала голос птица, потом умолкла и попробовала снова. В светлеющей комнате Назар продолжал возмущённо кричать, Раиса Петровна плакала и улыбалась, а Дарья впервые ясно поняла слова старика: тот, кого она должна была сберечь, уже спас её от решения, навязанного страхом и чужой волей…
