Слепой знахарь сорвал бусы с шеи девушки и бросил в печь

О беременности Дарьи деревня узнала привычным образом — без объявления, но почти одновременно. Сначала перемену заметила соседка, затем Тамара Ильинична во время измерения давления, а ещё через несколько дней новость уже обсуждали у магазина и возле ворот лесопилки. Дарья не пыталась выяснить, кто кому рассказал.

Отношение людей оказалось разным. Марфа Коваль однажды громко заметила у прилавка, что девушка «нагуляла ребёнка», и произнесла это как установленный факт. Дарья спокойно забрала сдачу и ушла, не став ни оправдываться перед ней, ни вступать в спор.

Ирина Васильевна, фельдшер из соседнего посёлка, позвонила сама. Она не расспрашивала об отце ребёнка и не давала советов, а лишь попросила обращаться, если понадобится помощь. Эта короткая поддержка значила для Дарьи больше длинных сочувственных речей.

Некоторые женщины стали приветствовать её особым осторожным тоном, которого, по их мнению, требовала беременность без мужа. Дарья отвечала всем одинаково и постепенно перестала искать осуждение в каждом взгляде. Силы, которые раньше уходили на догадки о чужом мнении, теперь были нужны ей самой и ребёнку.

Живот увеличивался сперва почти незаметно, потом за несколько недель округлился так, что прежняя одежда перестала сходиться. Раиса Петровна по вечерам расширяла дочери платья и сарафаны. Она работала без единого слова, меняла закончившуюся нитку, поправляла швы и никогда не делала из заботы одолжения.

Первое движение ребёнка Дарья почувствовала вечером, когда мать примеряла на ней переделанный сарафан. Едва уловимый толчок заставил её замереть и прижать ладонь к боку. Раиса Петровна тоже остановилась с булавкой в пальцах, а потом накрыла своей ладонью руку дочери и долго ждала следующего движения.

Ни одна из них не сказала о Викторе. В эту минуту его отсутствие не выглядело пустотой: в комнате были две женщины, тихий шорох ткани и ребёнок, впервые сообщивший о себе. Раиса Петровна моргнула чаще обычного, вернулась к работе и лишь попросила Дарью стоять смирно.

Зима выдалась холодной, дрова исчезали из поленицы быстрее обычного. Дарья по утрам оценивала оставшийся запас и молчала, чтобы не тревожить Раису Петровну. Однажды со двора донёсся размеренный удар колуна.

У поленицы работал Николай. Несмотря на сильный мороз, куртку он снял и остался в старом свитере с растянутым воротом. Его никто не звал; он просто заметил, что дров стало мало, пришёл с инструментом и начал раскалывать тяжёлые чурбаки.

Раиса Петровна вынесла горячий чай и пригласила войти. Николай отказался, пообещав закончить ещё несколько поленьев. Мать поставила кружку на стол и нарочно вышла из комнаты, оставив Дарью одну возле окна.

Она наблюдала, как Николай поднимает колун, точно опускает его и складывает половины в ровный ряд. В памяти одна за другой возникали другие его работы: отремонтированная калитка, очищенная дорожка, заменённая петля, доски в заборе. Он помогал годами, не требуя внимания, и потому сделался для неё почти невидимым.

Теперь Дарья впервые увидела его не как часть знакомого пейзажа. За его сдержанностью стояли терпение, забота и способность оставаться рядом без выгоды для себя. Она не стала выходить и мешать работе, но ещё долго стояла у стекла, слушая глухие удары.

Весна пришла постепенно. Снег осел, дорога превратилась в вязкую грязь, затем вдоль заборов поднялась первая трава. Виктор не звонил, угрозы прекратились, а спрятанный в одежде свёрток Савелия Даниловича по-прежнему сохранял странное тепло.

Дарья продолжала принимать пациентов до седьмого месяца. Когда мать сказала, что пора оставить работу, она по привычке хотела спорить, но быстро согласилась. Усталость накапливалась, поясницу тянуло, а дорога до медицинского пункта стала казаться длиннее.

К концу июня дни стали душными, воздух над дорогой дрожал, а по вечерам деревня пахла пылью и нагретыми травами. В одну из таких неподвижных ночей Дарья проснулась от первой сильной боли. Через несколько минут стало ясно: ребёнок решил появиться на свет…