Слепой знахарь сорвал бусы с шеи девушки и бросил в печь

У остановки Дарья встретила Николая. Он шёл к лесопилке с рабочей сумкой, увидел её нарядное пальто, аккуратно уложенные волосы и замедлил шаг. Подошедший автобус заслонил их друг от друга; Дарья поднялась в салон, а Николай ещё несколько секунд стоял на обочине, прежде чем продолжить путь.

Город встретил её гулом машин, людской теснотой и запахом жареного лука из дешёвой закусочной возле вокзала. Дарья на миг растерялась у выхода, но Виктор уже ждал там, словно заранее знал, из какой двери она появится. Он забрал у неё сумку, отметил, как хорошо она выглядит, и повёл по улице с той лёгкой уверенностью, которой ей самой не хватало.

В небольшом кафе белые салфетки были сложены острыми треугольниками, а меню оказалось тяжёлым, в кожаной обложке. Дарья прочитала его быстро, но ещё несколько минут изображала раздумье над выбором, потому что не знала, куда деть руки. Виктор заказал без колебаний, а когда принесли счёт, накрыл его ладонью раньше, чем она успела открыть кошелёк.

По дороге в парк он купил у пожилой продавщицы три хризантемы. Цветы слегка помялись за день, однако Дарье этот простой букет показался красивее пышных композиций из витрины. Она держала холодные стебли, слушала Виктора и постепенно перестала чувствовать себя чужой среди стремительного городского потока.

Парк уже успел пожелтеть. Листья хрустели под ногами, мокрые скамейки пустовали, а над дорожками стоял тот резкий осенний свет, который бывает перед долгими дождями. Виктор спрашивал о её работе, о деревне и о том, какой жизни ей хочется. Он не перебивал, и вскоре Дарья призналась, что иногда провожает глазами автобусы, хотя сама не знает, куда хотела бы уехать.

Возле старого дома с осыпавшейся штукатуркой она между делом спросила, далеко ли отсюда его квартира. Виктор ответил, что совсем близко, и тут же перевёл разговор на смешной случай с поставщиками. Переход получился настолько плавным, что Дарья предпочла не замечать, как ловко он уклонился от продолжения.

На вокзале Виктор дождался объявления посадки и поцеловал её — недолго, но и не торопясь. Из окна автобуса Дарья видела, как он машет ей с перрона. Всю обратную дорогу она прислонялась лбом к прохладному стеклу и улыбалась своему отражению, чувствуя одновременно радость и лёгкую растерянность.

Она мысленно возвращалась к каждой детали дня: к его ладони на счёте, к трём хризантемам, к тому, как внимательно он слушал. Уклончивый ответ о квартире тоже всплывал, но Дарья быстро отодвигала его. После долгих лет ожидания ей хотелось сохранить редкое ощущение: дорога за окном наконец вела не прочь от неё, а навстречу тому, о чём она мечтала.

Дома цветы она поставила в лучший кувшин и несколько раз меняла им воду, хотя стебли всё равно поникли через несколько дней. Раиса Петровна наблюдала за этой заботой без насмешки. Её сдержанность Дарья принимала за недоверие к Виктору и потому ещё крепче держалась за хорошие впечатления от поездки.

После этого встречи стали частыми. Виктор приезжал по выходным, потом среди недели, иногда оставался у Черненко до утра. Раиса Петровна принимала его без открытой неприязни, но однажды убрала со стола предназначенную ему чашку так выразительно, что Дарья сразу поняла: сдержанность матери иссякает.

Разговор произошёл в ноябрьский вечер. Дарья мыла посуду, а Раиса Петровна сидела с развёрнутой газетой и не переворачивала страницы. «Он ни разу не пригласил тебя к себе, — сказала она. — Ты не знаешь его друзей, а телефон он всегда кладёт экраном вниз».

Дарья прибавила воду, чтобы заглушить голос матери. Она спросила, не следит ли та за ними нарочно, и услышала спокойный ответ: «Я не слежу. Я просто вижу». Тогда Дарья резко поставила тарелку в сушилку и бросила, что мать не желает ей счастья.

Несправедливость собственных слов она поняла сразу, однако извиниться не успела. Раиса Петровна сложила газету, поднялась и вышла без упрёка, без хлопнувшей двери. Её тихий уход оказался тяжелее любой ссоры.

Дарья ещё долго стояла возле раковины, слушая шум воды. Она могла пойти следом и признать, что испугалась материнской наблюдательности, но гордость удержала на месте. Раздражение было направлено не столько на Раису Петровну, сколько на собственные сомнения: мать всего лишь вслух назвала то, что Дарья уже замечала и старательно прятала от себя.

На следующий день Николай принялся чинить давно покосившуюся секцию забора. Раиса Петровна вынесла ему чай; он выпил стоя, поблагодарил и снова взялся за молоток. Когда работа была закончена, Николай не стал искать повода задержаться, хотя по его медленным движениям чувствовалось, что уходить ему не хочется.

Виктор тем временем говорил именно то, что Дарья ждала. В полутёмной комнате он уверял, что любит её, что нынешние сложности скоро останутся позади и нужно лишь немного потерпеть. Но к себе по-прежнему не приглашал, о будущем говорил расплывчато, а любой конкретный вопрос отводил ссылкой на усталость или срочную работу.

В начале декабря Николай перехватил Дарью у калитки. Он мял в руках шапку и, не глядя ей в лицо, начал рассказывать, что рабочие слышали о Левченко неладное. Дарья не позволила ему закончить. Она дважды повторила, чтобы он не вмешивался, закрыла щеколду и ушла во двор, оставив Николая среди морозного пара его собственного дыхания.

Через несколько дней Виктор вновь позвал её в город. Они гуляли по опустевшему парку, пили слишком сладкий кофе из картонных стаканов и смеялись над путаницей в рабочих накладных. Под вечер он вдруг достал из кармана тёмные бусы и положил их ей на ладонь.

Крупные бусины казались янтарными, но весили больше, чем должны были. От них едва заметно тянуло воском, сыростью и давно не открывавшимся сундуком. Дарья ощутила неприятный холод, однако Виктор смотрел с таким ожиданием, что она улыбнулась и назвала подарок красивым.

Утром он вынул украшение из шкатулки, стоявшей на комоде в спальне. Шкатулка принадлежала не ему, и он прекрасно это понимал, но бусы показались достаточно дорогими и необычными, чтобы впечатлить молодую девушку. О том, что за ними может скрываться нечто большее, Виктор тогда предпочёл не задумываться…