Собака постоянно сторожила малыша, словно чувствовала то, чего взрослые не замечали

Дмитрий сел за стол. Пальцы у него не попадали по кнопкам. Герда подошла и встала рядом, глядя на диктофон так, будто это он был живым.

Запись началась с шороха. Потом детский плач. Голос Марии, усталый, почти беззвучный: «Сейчас, маленький, сейчас». Потом шум воды в ванной — далекий. Затем голос Елены Сергеевны:

— Ну что ты орешь, господи… Всех изведешь, как мать твоя.

Мария замерла.

На записи зацокали когти. Герда тихо зарычала.

— Пошла вон, — прошипела Елена Сергеевна. — Пошла, кому сказала.

Снова шорох. Плач Артема стал громче. Потом звук открывающегося флакона или блистера — сухой щелчок. Вода в ванной все еще шумела. Елена Сергеевна говорила тише, но диктофон уловил:

— Ничего. Поспишь. Все поспят. А я потом покажу, как надо.

Герда зарычала громче. Раздался стук, будто кто-то оттолкнул ее ногой или рукой. Потом Елена Сергеевна зло выдохнула:

— Не подпустишь? Думаешь, умная? Завтра тебя здесь не будет.

Мария закрыла рот ладонью. Дмитрий сидел, не двигаясь. На виске у него пульсировала жилка.

Запись продолжалась. Появились шаги Марии, ее голос: «Мама Лена, что случилось? Почему Герда рычит?» Свекровь сразу стала другой — мягкой, обиженной: «Я хотела помочь, а она кидается. Машенька, ты сама видишь, это опасно».

Дмитрий выключил диктофон. В кухне стало так тихо, что было слышно, как в детской посапывает Артем.

— Включай дальше, — сказала Мария.

— Маш…

— Включай.

Следующие файлы были короче. На одном Елена Сергеевна разговаривала по телефону в коридоре, пока Мария спала днем. Слышны были обрывки: «Она не справляется… да, я скажу врачу… Дима уже сомневается… главное, чтобы собаку убрали… потом проще будет». На другом — голос Дмитрия, раздраженный: «Маша, ну нельзя же везде видеть врагов». Потом ее собственный плач. Потом вой Герды.

Но самым важным оказался файл, записанный ночью перед приступом. Диктофон лежал в комоде, поэтому звуки были приглушены, но различимы. Елена Сергеевна на кухне говорила с кем-то по телефону:

— Документы у меня готовы. Нет, она добровольно не подпишет. Значит, через опеку. Скажем, что послеродовое, что собака опасная, что ребенок в риске. Дима слабый, он согласится, когда испугается. Квартира? Потом. Главное — мальчика ко мне, а там он сам поймет, что без меня не вытянет.

Незнакомый женский голос в трубке был неразборчив. Потом Елена Сергеевна добавила:

— Я не собираюсь отдавать внука этой девице. Она уже забрала у меня сына и квартиру.

Мария почувствовала, как по спине побежал холод.

Квартира.

Вот оно.

Квартира была не просто жильем. Она принадлежала Дмитрию по дарственной от отца. Отец оформил ее на сына за год до смерти, когда понял, что Елена Сергеевна собирается продать старую трехкомнатную квартиру и переехать к Дмитрию «временно». Тогда в семье был скандал, о котором Мария знала только по обрывкам. Свекор, спокойный и молчаливый Николай Петрович, однажды сказал ей на кухне: «Не пускай Лену жить с вами. Она добро делает так, что потом все виноваты». Через два месяца его не стало. Елена Сергеевна на поминках держала Дмитрия за руку и говорила, что теперь они должны быть вместе.

Когда родился Артем, она снова начала разговоры: «Вам тесно. Надо продавать эту двушку, брать большую, оформлять правильно, на семью». Мария тогда устало смеялась: какая большая, если у них денег на подгузники уходило ползарплаты? Но Елена Сергеевна приносила распечатки объявлений, считала чужие метры, намекала, что могла бы вложить свои накопления, «если бы Маша не была такой недоверчивой».

Теперь все складывалось в страшную картину. Если Мария будет признана опасной для ребенка, если Дмитрий испугается и переедет к матери, если квартиру продадут ради «лучших условий» — Елена Сергеевна получит то, чего добивалась: сына, внука и контроль.

— Мы должны отдать запись, — сказал Дмитрий.

Голос у него был ровный, но глаза мокрые.

Мария смотрела на него долго.

— Ты сможешь?