Собака постоянно сторожила малыша, словно чувствовала то, чего взрослые не замечали

— Хотел услышать от нее правду.

— Услышал?

Он покачал головой.

— Она плакала. Говорила, что у нее давление, что я неблагодарный. Потом сказала странную вещь. Что «ребенка все равно у нас бы забрали, потому что ты нестабильная».

Мария почувствовала, как внутри все сжалось.

— Что значит «забрали»?

— Не знаю. Я спросил. Она сказала, что оговорилась.

Герда вдруг подняла голову.

— Дима, она что-то планировала.

— Я понимаю.

Это было первое «я понимаю», которое не прозвучало как уступка, чтобы прекратить спор. Дмитрий говорил тихо, и в голосе у него была не защита матери, а страх перед тем, что он сам начинал видеть.

— Есть еще кое-что, — сказал он. — Татьяна вспомнила. За день до больницы мама в подъезде разговаривала по телефону. Татьяна выходила мусор выносить и услышала фразу: «Еще пара ночей — и они сами попросят меня забрать мальчика». Тогда она не придала значения. Подумала, про помощь.

Мария сидела неподвижно.

— Почему она раньше не сказала?

— Сказала сегодня. Ей было неудобно, думала, что лезет. Теперь готова дать объяснение.

Из детской донесся тихий вздох ребенка. Герда тут же поднялась и пошла к кроватке. Мария смотрела ей вслед.

— Герда знала, — сказала она. — Не как человек, конечно. Но она чувствовала. Запах таблеток, тревогу, ее руки… что-то.

Дмитрий накрыл лицо ладонями.

— Я хотел отдать ее.

Мария не ответила. Он сидел так долго. Потом встал, подошел к собаке и опустился рядом на пол. Герда посмотрела на него настороженно. Дмитрий протянул руку, но не коснулся.

— Прости, девочка, — сказал он.

Овчарка несколько секунд смотрела на него. Потом отвернулась к кроватке. Это было не прощение, но и не отказ. Просто время.

Настоящий поворот случился не в кабинете следователя и не в больнице, а в их собственной кухне, среди выдвинутых ящиков, старых чеков и рассыпанных батареек.

Мария искала гарантийный талон от детского видеоняни. После выписки они снова включили камеру над кроваткой, но изображение стало мигать. Дмитрий вспомнил, что талон лежит где-то в нижнем ящике комода в детской. Мария вытащила оттуда папку с инструкциями, коробку от термометра, несколько открыток с выписки. Под ними лежал маленький серый диктофон.

Она сначала не поняла, что это. Пластиковый прямоугольник, потертая кнопка записи, приклеенная сбоку бумажка с выцветшей надписью: «Лекции». Это был старый диктофон Дмитрия с институтских времен. Мария видела его пару раз в коробке с проводами. Но что он делал в детском комоде?

Она нажала кнопку. Экранчик мигнул — батарея была почти разряжена, но устройство включилось. В памяти оказалось несколько файлов. Последний — датой того самого утра, когда Артема увезли в больницу.

Мария позвала Дмитрия.

— Это твое?

Он взял диктофон, нахмурился.

— Да. Но он лежал в кладовке. Я им сто лет не пользовался.

— Почему он здесь?

Дмитрий побледнел так быстро, что Мария поняла: он вспомнил.

— Я поставил его в детской за день до… — Он сглотнул. — Хотел записать, как Герда рычит. Чтобы показать кинологу. Мама сказала, что собаку надо срочно проверить. Я… я не сказал тебе, потому что ты бы разозлилась.

Мария смотрела на него, не моргая.

— Ты записывал нас?

— Я думал, это на пару часов. Потом забыл. Честно. В суете. Он, наверное, все это время там лежал.

У Марии внутри поднялась волна злости, но за ней сразу пришло другое чувство — острое, почти болезненное ожидание.

— Включай…