Соседка по даче постоянно перебрасывала мне через забор старые детские игрушки. Я хотела устроить скандал, но ночью мой пес растерзал одну из них

Светлана на записи стояла в домашней кофте, с мокрыми от дождя волосами, и держала перед собой ладони, будто защищалась. Она шептала, что не хочет лезть в чужую семью, что Татьяна Ивановна была в уме, что расписку она подписывала сама. Павел отвечал тихо, почти ласково, но каждое слово било сильнее крика: «У твоего сына долг. Я могу подождать, а могу не ждать».

В другом файле камера поймала его через три дня после маминых похорон. Павел выходил из нашего дома с зелёной папкой под курткой. У калитки он обернулся и сказал кому-то за кадром: «Без этих бумажек она будет доказывать до пенсии». Тогда я вспомнила, как после похорон не нашла мамин конверт с выписками от врачей и решила, что сама переложила его у себя дома.

Я сидела за столом, а передо мной лежали игрушки, как свидетели из другой жизни. Медведь без глаза, кубики с облупленными буквами, кукла с пустым животом. Никита молча поставил мне чай, хотя я не просила. Чай был слишком крепкий, горький, но я пила его маленькими глотками, потому что надо было делать хоть что-то обычное.

К полудню я позвонила Ирине. Она попросила ничего не выкладывать в чат, не угрожать Павлу и не ходить одной к соседке. «Сохраняйте оригиналы, сделайте копии, запишите, когда и откуда что достали. Это не кино, Лена. Нам нужно, чтобы потом никто не сказал, что вы всё придумали от обиды», — сказала она. Её спокойствие наконец дало мне опору.

Но к Светлане я всё равно пошла. Не одна — Никита остался у калитки с телефоном, как велела Ирина, а Бим сел рядом и не сводил глаз с соседского крыльца. Я постучала три раза. В доме затих телевизор. Потом штора дрогнула, щёлкнул замок, и Светлана открыла дверь ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо.

— Я нашла куклу, — сказала я. — И машинку тоже. Светлана Петровна, нам надо поговорить, пока Паша не заставил вас сделать ещё хуже…