Спасая свою жизнь, она крикнула «ДЯДЯ ВАНЬ» первому встречному
Расследование разворачивалось не за один вечер и не за одну неделю. Запущенная Галиной машина поворачивалась медленно и тяжело.
Одних бумаг оказалось недостаточно: проверяли склады, сопоставляли накладные, искали людей, которые получали товар и передавали деньги. Кравченко еще сохранял связи и пытался тянуть время. Но после публикации спрятать дело обратно в стол уже не получалось.
Газета вышла. Потом опубликовала продолжение. Региональное управление прислало своих сотрудников.
Базу опечатали, склады закрыли. Ткаченко сначала отстранили, а потом сняли окончательно, когда выяснилось, как он оформлял смерть Бондаренко. Дорошенко, поняв, куда идет дело, заговорил первым.
Он топил Кравченко, чтобы выторговать себе меньшее наказание. За ним потянулся Шевченко, за Шевченко — остальные.
Каждый спасал себя и тем самым добавлял новые доказательства. Приговор по делу Кати пересмотрели посмертно, восемнадцать лет спустя. Кравченко задержали не сразу, суд продолжался долго.
Он до последнего был спокойен, обходителен и уверен, что выкрутится. Он и на суде держался так, будто это все вокруг ошиблись, а он один прав. Галина заплатила, как и знала, что заплатит.
Дело о драке против Галины тихо закрыли. Леся отказалась от ложных показаний и рассказала об угрозах, и никто ее не тронул. Но доброе имя Галина потеряла. Теперь ее знали и как женщину, которая в одиночку свалила Кравченко, и как ту, что когда-то своей подписью помогла погубить невиновную.
И то и другое было правдой. Галина больше не пряталась ни от одного, ни от другого. Полного примирения с Максом не произошло.
Он не простил ее, да она и не просила. Помогал не ради нее, а ради матери и против человека, который мать погубил. Иногда заходил, молча колол дрова, чинил, что сломалось, и уходил, почти не разговаривая.
Между ними оставалась правда, которую нельзя было исправить заботой или поздним раскаянием. Галина принимала это без обиды. Само присутствие Макса рядом означало не примирение, а его свободное решение — то самое право выбора, которого когда-то лишили Катю.
Однажды Макс принес единственную сохранившуюся фотографию матери из дела. Они долго сидели рядом на кухне, смотрели на молодое робкое лицо и молчали — каждый о своем. Это не было прощением, но было больше, чем ничего.
Леся с Дашей остались на рынке. Там стало тише: без хозяев и сборщиков каждый торговал как умел. Галина иногда приходила, вставала за прилавок и продавала копчености собственного приготовления.
Старуха и старуха. Только теперь на нее смотрели по-другому. Она не стала счастливее.
Она не вернула ни доброго имени, ни покоя, о котором мечтала, ни тех восемнадцати лет. Осталась одна — старая женщина в холодной квартире, с виной, которую наконец вынесла на свет и потому научилась с ней жить.
Восемнадцать лет ее молчание стоило чужой жизни. Один раз она заговорила. И это стоило ей всего.
