Спасая свою жизнь, она крикнула «ДЯДЯ ВАНЬ» первому встречному

Наверху Кравченко, ниже Дорошенко, еще ниже Штырь со своими. И все это не ради денег с прилавков, а ради чего-то большего. Рынок был не целью.

Рынок был лишь частью замысла. К вечеру Галина поняла и другое. Заявление она понесла не ради себя, а ради Леси — чтобы хоть бумага была, если что.

Коваленко на месте не было, и заявление у Галины принял другой сотрудник — немолодой капитан с сытым лицом. Он повертел листок в руках, прочитал фамилию и хмыкнул.

— Савчук Галина Михайловна… Что же вы пишете? Напали, угрожали? А сами, по словам свидетелей, гражданина Шевченко с ног сбили да еще ногой добавили. Получается, это вы на него напали.

Он посмотрел поверх очков и усмехнулся.

— Хулиганка вы, а не потерпевшая. Идите домой, разберемся. Фамилия моя Ткаченко, если что. Ткаченко. Запомнили?

При ней он заявление не порвал. Положил в стол — и по тому, как именно положил, Галина поняла: оттуда бумага больше не выйдет. Она видела такие столы. Сама когда-то сидела за таким.

Формально заявление приняли, и придраться было не к чему. Но в интонации капитана, в ленивом движении руки, в заранее приготовленной насмешке чувствовалось: решение принято до ее прихода. Закон здесь тоже был частью той лестницы, которую описал Коваленко.

Она вышла на улицу в стылые синие сумерки. Над вокзалом зажглись фонари. Где-то отправлялся поезд.

Длинный тоскливый гудок покатился над крышами. Галина шла к остановке и думала не о Штыре и не о Ткаченко. Она думала о мальчишке, о том, как он стоял и смотрел на нее, о глазах, которые она узнала.

Она весь день гнала от себя эту мысль, но теперь, оставшись в темноте одна, больше не могла. Восемнадцать лет назад была женщина. Молодая.

Была осуждена. Была. Галина заставила себя додумать до конца.

Осуждена в том числе на основании докладной, которую написала Галина. И у той женщины — это она помнила точно — оставался тогда ребенок.

Совсем маленький. Мальчик. Она никогда не спрашивала, что с ним стало.

Она не позволяла себе спрашивать. Так было легче жить. А теперь этот мальчик, если это был он, вырос и таскался по грязному рынку за спиной у того, кто ломал людям кости.

За спиной у Кравченко. Совпадение, сказала себе Галина в тысячный раз. Мало ли похожих лиц.

Но она уже сама себе не верила. И где-то очень глубоко, под восемнадцатью годами запретов и молчания, начала подниматься мысль, от которой ей стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем от угроз Штыря и холодного взгляда из седана…