Старик хотел поправить платье внучки в последний раз, но прикосновение открыло ему нечто неожиданное
Иван Петрович хотел схватить его, заставить посмотреть. Показать ухо. Родинку. Платье. Но дверь закрылась, сирена коротко вздохнула, и зал прощания поплыл назад через мутное стекло.
В больнице пахло хлоркой, супом и мокрыми куртками. Его положили в коридоре на каталку, потом перевели в палату. Молодой врач долго задавал вопросы, на которые Иван Петрович отвечал кивками и жестами. Томография не показала страшного. Давление сбили. В заключении написали: «Афония на фоне острой стрессовой реакции. Наблюдение».
А он лежал, глядя в потолок, и видел не потолок, а гладкую кожу под воротником.
Родинки не было.
Уха не было.
Не она.
Ночью Дмитрий приехал. В черном пальто, с мокрым от снега воротником. Он сел на край кровати и впервые заплакал. Тихо, беззвучно, как плачут взрослые мужчины, которые боятся развалиться.
Иван Петрович смотрел на него с такой болью, что Дмитрий опустил глаза.
— Прости, пап. Наташа… она не должна была так говорить. Она сама не своя.
Старик потянулся к тумбочке, где лежали листок и ручка. Медсестра оставила, когда поняла, что он пытается писать. Рука слушалась плохо. Буквы выходили кривые, детские.
Он написал: «В гробу не Маша».
Дмитрий прочитал и застыл.
— Что?
Иван Петрович ткнул пальцем в лист. Подчеркнул: «НЕ МАША».
Дмитрий медленно поднялся. На лице у него сначала появилась жалость, потом страх.
— Папа… ты потрясен. Я понимаю. Я сам до сих пор не могу поверить. Но это была она. Я видел.
Иван Петрович резко замотал головой. Написал: «Родинка. Ухо».
Дмитрий смотрел на слова долго. Слишком долго.
— У нее лицо… после больницы… — он проглотил слюну. — Наташа сказала, лучше не рассматривать. Там же отек был, препараты. Я… я только волосы видел. Платье. Ее браслетик.
«Браслет?» — написал Иван Петрович.
— Красный, с бусинами. Твой подарок.
Иван Петрович закрыл глаза. Браслет он дарил Маше летом, на даче. Но тот браслет порвался еще в сентябре. Маша принесла ему нитку и бусины в спичечном коробке, и они вместе нанизывали их заново. Только после этого он завязал на нем маленький зеленый узелок, потому что красной нитки не хватило.
В гробу он браслета не видел. Руки были сложены под одеяльцем.
Он написал: «Покажи фото».
— Чего?
«Из гроба».
Дмитрий отвернулся.
— Наташа запретила фотографировать. Сказала, нельзя так.
Иван Петрович сжал простыню. Внутри поднялась такая ярость, что на миг в горле что-то дрогнуло, но снова рассыпалось в сипение.
Дмитрий сел обратно. Лицо у него стало тревожным.
— Пап, ты думаешь… что?
Старик медленно написал: «Она жива».
Дмитрий дернулся, как от удара.
— Не надо.
«Наташа знает».
— Не надо, папа! — Дмитрий вдруг повысил голос. Больной на соседней кровати заворочался. — Не говори так. Не пиши. Не делай мне хуже. У меня ребенок умер.
Иван Петрович посмотрел на него. Сын осунулся за несколько дней лет на десять. Под глазами легли темные ямы. На пальто остались иголки от венков. Он пах холодом, землей и лекарствами.
Старик медленно вывел: «Проверь морг. Документы. Врача».
Дмитрий встал.
— Я не могу. Я похоронил дочь сегодня.
Он пошел к двери, потом остановился.
— Завтра приеду. Отдыхай.
Дверь закрылась тихо…
