Старик хотел поправить платье внучки в последний раз, но прикосновение открыло ему нечто неожиданное

Иван Петрович остался с листком в руках. На нем было написано всего две строки, но они будто горели.

В гробу не Маша.

Она жива.

Утром к нему пришла Наталья.

Она вошла без стука, в темном пальто, с аккуратно убранными волосами. В руках держала пакет с яблоками и йогуртами. Поставила на тумбочку так, будто выполняла обязанность перед соседями.

— Как вы?

Иван Петрович молчал.

Она посмотрела на листки, сложенные у подушки.

— Дима сказал, что вы пишете странности.

Старик не отвел взгляда.

Наталья села на стул. На лице ее не было вчерашней показной скорби. Только усталость и раздражение.

— Послушайте меня внимательно. Вы старый человек. У вас шок. Врач подтвердит. Если вы начнете рассказывать людям, что Маша жива, вас просто сочтут… — она поискала слово и нашла самое больное, — ненормальным.

Иван Петрович медленно взял ручку.

Она накрыла его руку своей ладонью. Пальцы у нее были холодные, ногти — с бледным лаком.

— Не надо. Вы же любили Машу? Тогда оставьте ее в покое. И Диму оставьте. Он и так на грани.

Он выдернул руку.

Наталья наклонилась ближе.

— А еще я нашла у вас дома таблетки. Те, что вы давали ей «для животика». Помните? Ваша соседка видела, как вы приносили какие-то капли. Если вы будете копать, все вспомнят, что ребенок заболел после вашей прогулки. Я не хочу этого. Правда не хочу. Но если придется защищать себя и мужа, я защищу.

Иван Петрович смотрел на нее и чувствовал, как к горлу подступает не страх, а ледяное отвращение.

Она встала.

— Молитесь за нее. Это лучшее, что вы можете сделать.

У двери Наталья обернулась:

— И не вздумайте лезть в наши документы. После смерти Маши нам еще предстоит оформить выплаты, страховку, кое-какие семейные вопросы. Диме нужны тишина и порядок, а не ваши бредни.

Когда она ушла, Иван Петрович долго сидел неподвижно. Потом потянулся к телефону. Старый кнопочный аппарат лежал в пакете с вещами. Пальцы дрожали, но он нашел номер тети Вали.

— Алло? Иван Петрович? — голос соседки сорвался. — Господи, вы как?

Он вдохнул. Из горла вышел только хрип.

— Вы не говорите? Дима сказал… ох, беда какая.

Он постучал по телефону пальцем. Раз. Раз. Раз.

— Вы хотите, чтобы я пришла? — догадалась она.

Раз.

— Сейчас. Я сейчас.

Тетя Валя появилась через час. Маленькая, круглая, в пуховом платке, с сумкой, из которой торчали тапочки и баночка варенья. Она села рядом и заплакала сразу, но без театра, по-настоящему, утирая нос рукавом.

— Машенька наша… Я ей еще заколочки купила, помнишь? С клубничками.

Иван Петрович взял листок. Написал: «В гробу не Маша».

Тетя Валя прочитала, побледнела и перекрестилась.

— Ваня, ты что…

Он написал: «Родинки нет. Ухо ровное».

Тетя Валя молчала. В палате гудела лампа. За стеной кто-то кашлял.

— Ухо… — медленно сказала она. — Я ведь тоже заметила. Только подумала, что мне показалось. Лицо все напудрили. Волосы закрывали. А у Машеньки, да, ушко было… как лепесток загнутый.

Иван Петрович схватил ее за руку.

— Тише, тише, — зашептала она. — Не трясись так…