Старик хотел поправить платье внучки в последний раз, но прикосновение открыло ему нечто неожиданное

Ольга посмотрела на его руку. Потом на тетю Валю.

— Я не знаю.

Он побледнел.

— Но я знаю, что в день, когда якобы умерла Маша, в отделении была путаница. У нас лежали две девочки. Ваша Маша Мельник и девочка из приюта, Аня Черненко. Возраст почти одинаковый, волосы похожие, обе после тяжелой реакции на препарат. У Ани не было родственников рядом, только сопровождающая из учреждения. Ночью Аня умерла.

У тети Вали сорвался тихий стон.

Ольга продолжила, глядя в стол:

— Утром я пришла на смену, а в журнале уже стояла запись о смерти Маши. Меня это смутило, потому что вечером Маша была тяжелая, но стабильная. Я спросила врача, он сказал: «Не лезь, документы исправят». Потом увидела вашу невестку. Она говорила с заведующей. Очень тихо. Потом девочку увезли.

Иван Петрович написал так резко, что порвал бумагу: «Куда увезли Машу?»

— Не знаю. В выписке стоит перевод в частный реабилитационный центр. Но без названия. Только код направления. Так не делают. По крайней мере, я такого не видела.

— Почему вы молчали? — спросила тетя Валя.

Ольга закрыла глаза.

— Потому что у меня двое детей и ипотека. Потому что заведующая сказала, что была техническая ошибка, а родственники сами решили все оформить тихо. Потому что я не думала, что… — она не договорила. — На похороны я пришла, чтобы убедиться. Увидела девочку. Это была Аня. Я ее уши обрабатывала после катетера, я знала. Я испугалась и ушла.

Иван Петрович схватился за край стола. Все вокруг поплыло.

Маша не в земле.

Маша где-то.

Живая или…

Нет. Он не дал этой мысли закончиться.

Ольга вынула из сумки сложенный лист.

— Я распечатала копию сменного листа. Это нарушение. Если узнают, меня уволят. Здесь видно, что у Маши утром были показатели. Плохие, но живые. А смерть записана на час позже — уже на ее имя. Еще здесь фамилия врача, который подписывал.

Иван Петрович прижал лист к груди.

— И еще, — Ольга понизила голос. — Ваша невестка спрашивала у меня, можно ли получить справку о тяжелом неврологическом прогнозе. Не о смерти. О прогнозе. Это было за день до «смерти».

Тетя Валя нахмурилась.

— Зачем ей?

Ольга пожала плечами.

— Обычно такие справки нужны для оформления ухода, льгот, перевода, иногда для суда. Я не знаю.

Иван Петрович вспомнил слова Натальи: «выплаты, страховка, семейные вопросы». Вспомнил, как она не давала ему подойти к гробу. Как следила за людьми. Как слишком быстро сказала, что он виноват.

Чтобы отвлечь.

Чтобы заставить молчать.

Дома у Ивана Петровича было холодно. Он забыл закрыть форточку перед больницей, и занавеска шевелилась от сквозняка. На кухонном столе осталась кружка с засохшим чайным кольцом. На подоконнике стоял пластиковый стаканчик с землей — Маша посадила туда косточку лимона и каждый раз спрашивала, «когда будет дерево».

Иван Петрович сел на табурет и впервые позволил себе заплакать не от горя, а от страха. Без голоса плач выходил страшный: плечи тряслись, рот открыт, а звука нет. Тетя Валя стояла рядом и гладила его по спине, как ребенка.

— Найдем, Ваня. Найдем.

Он достал старую коробку из-под печенья. В ней хранились Машины рисунки, бусины от браслета, билеты из кино, фотографии. Он перебирал их, пока не нашел снимок: Маша в голубом платье сидит на полу у тети Вали, держит рыжего кота. Голова повернута вбок. На шее — маленькая родинка. Левое ухо — с той самой неровностью.

Он положил рядом фото, копию сменного листа и листок со словами: «В гробу не Маша».

Потом написал Дмитрию сообщение: «Приезжай один. Срочно. Речь о Маше».

Сын появился вечером. Наталья звонила ему трижды, пока он поднимался по лестнице. Он сбросил вызов только у двери.

— Что случилось?