Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное
Знахарка ее услышала. «Ты мне тут не грози», — сказала она, вдруг совсем другим голосом, низким, тяжелым, от которого Марина невольно попятилась. «Я на своем веку и не таких видала. Ты вот что запомни, коли ума хватит запомнить. Эта девочка теперь под моей рукой. А кто под мою руку встал, того я не отдаю. Ни живым, ни мертвым. Поняла? А еще раз про метель заикнешься, я тебе такую метель устрою, что ты своей тени бояться будешь до конца дней. Уж я умею. Ступай отсюда и машину свою поганую от моего колодца отгони». Марина стояла еще секунду, лицо ее пошло пятнами. Потом развернулась и, не сказав больше ни слова, пошла к машине.
Уже садясь, обернулась и крикнула: «Пожалеешь, ведьма, все пожалеете». Мотор взревел, машина рванула, разбрасывая снег, и укатила в сгущавшиеся сумерки.
Галина Петровна закрыла дверь, задвинула засов. Обернулась. Олеся стояла посреди горницы, белая, как полотно, слышала весь разговор.
«Она правду сказала», — прошептала девушка. «Про метель. Она ведь и вправду может. У нее Игорь, у него люди всякие. Они меня один раз уже… Они не остановятся». «Не остановятся», — согласилась знахарка, подходя и беря ее холодные руки в свои.
«Загнанный зверь — он самый опасный. Она теперь поняла, что попалась, и будет метаться, кусаться, врать напропалую. Поэтому нам, Олесенька, теперь спешить надо, пока она не придумала чего пострашнее слов».
Спешить пришлось по-настоящему. На другой же день знахарка отправила деда Мирона в район, к юристу, про которого слыхала добрые вещи. Юрист, немолодая уже женщина по фамилии Бондаренко, вела дела по земле да по наследствам и, говорили, взяток не брала и слабого в обиду не давала.
Дед вернулся к вечеру с известием. Юрист согласилась приехать сама — дело ее заинтересовало. Бондаренко приехала через три дня, крепкая, седоватая, в очках, с тяжелым портфелем.
Выслушала Олесю, разложила ее документы, справку из консульства, временное свидетельство. Долго изучала даты. Потом попросила поднять из архивов и реестров бумаги на дом.
«Так, — сказала она, снимая очки и потирая переносицу, — картина, дорогие мои, вырисовывается любопытная. Смотрите. По документам, дом и участок с осени позапрошлого года числятся за вашей сестрой. Целиком. Основание перехода вашей доли к ней — договор дарения. Дарственная. То есть, выходит, что вы, Олеся, будучи собственницей половины, эту половину сестре подарили. Добровольно. По договору, датированному вот этим числом».
Она положила палец на дату. «А теперь, — продолжила Бондаренко, — сверим с вашей справкой. В этот самый день, когда вы якобы пришли к нотариусу и подписали дарственную, вы согласно консульским документам и штампам находились за границей. В другой стране. За тысячи километров. Физически не могли быть у нотариуса. Значит…» — «Значит, подпись не моя», — тихо сказала Олеся. «Значит, подпись подделана», — кивнула юрист. «А договор сфальсифицирован».
«Это, дорогие мои, называется подделка официального документа и мошенничество с целью завладения чужим имуществом. И это очень хорошо доказуемо. Мы заявляем ходатайство о почерковедческой экспертизе. Эксперт сравнит подпись на дарственной с вашими подлинными подписями. Даю голову на отсечение. Заключение будет. Подпись выполнена не Олесей. Плюс ваши штампы о пребывании за границей. Двух этих доказательств суду хватит за глаза, чтобы признать сделку недействительной. Дом вернется в общую собственность, а поскольку вы, слава Богу, живы, ваша доля к вам и вернется». «А если она скажет, что я сама попросила ее все оформить?» — спросила Олеся. «Одних слов недостаточно, — ответила Бондаренко. — Подлинность договора подтвердит экспертиза, а ваши документы докажут, что в день его оформления вы находились за границей».
«А вашей сестре придется объяснить, как в нотариальном деле появился договор, который вы физически не могли подписать».
«Понимаете, Олеся, вся их схема держалась на одном — на том, что вы мертвы и молчите. Мертвые не оспаривают сделок, мертвые не дают образцов почерка, а вы взяли и воскресли. И теперь каждая их подделка — это уже не бумажка, а гвоздь в их собственный гроб. Чем больше они подделали, тем глубже закопались». «А Соня?» — снова спросила Олеся, как спрашивала всегда. Потому что дочь была для нее важнее любого дома.
«Дочь мне вернут?» Лицо юриста смягчилось. «С ребенком отдельная история, но тоже решаемая. Если ваша сестра оформила над Соней опеку, объявив вас умершей, значит, и это решение построено на лжи. Как только установим, что мать жива и что опеку оформили обманным путем, ее отменят, а ваши права как матери официально подтвердят через суд. Тут еще органы опеки подключатся, психолог с ребенком поработает, чтоб без травмы. Это не за день делается, но делается. Главное — вы живы и вы мать. Все остальное — вопрос времени и бумаг. А бумаги мы соберем…»
