Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное

Наутро чуть разведнелось, они втроем, знахарка, Олеся и дед Мирон, для верности, пошли к участковому. Богдан, молодой еще, лет по тридцать, жил при небольшом опорном пункте на краю деревни. Он открыл на стук, увидел процессию и удивленно поднял брови.

«Галина Петровна, что стряслось?» — «Стряслось, Богдан, стряслось, — сказала знахарка, входя без приглашения, как имеют право входить очень старые люди. — Ты садись, а мы тебе расскажем. Только уговор, сперва выслушай до конца, а потом уж хватайся за телефон. А то мне тут добрые люди донесли, будто на тебя уже настучали, что у меня в избе самозванка сидит. Так вот, гляди на нее. Это Олеся, дочь покойной Оксаны-пасечницы, живая. А кто ее мертвой объявил? Тот, выходит, либо ошибся крепко, либо соврал с умыслом». Богдан перевел взгляд на девушку. Олеся молча положила перед ним на стол свои документы, временное свидетельство, справку из консульства и рядом ту самую заламинированную фотографию.

Участковый долго смотрел то на снимок, то на живое лицо. Сходство было полное. «Так», — сказал он наконец, и в голосе его не было ни насмешки, ни недоверия.

«Давайте по порядку и подробно. У меня как раз со вчерашнего дня заявление лежит. Гражданка…» Он глянул в бумагу.

«Просит проверить некую особу, выдающую себя за ее умершую сестру. Вот и проверим. Только я так понимаю, проверять надо не одну особу, а обеих. Рассказывайте». И Олеся рассказала все сначала. Богдан слушал, не перебивая, лишь изредка что-то помечая.

К концу рассказа лицо его стало жестким. «Значит так, — подытожил он, — если все, что вы говорите, правда, а бумаги ваши это подтверждают, то у нас тут не самозванка. У нас тут гораздо более серьезная история. Незаконное лишение свободы за рубежом потребует международной проверки. А здесь предстоит разбираться с подделкой документов, мошенничеством в крупном размере и незаконным оформлением опеки над ребенком. Это уже уголовка, и серьезная. Вам, Олеся, нужен грамотный юрист. Я вам не советчик в тонкостях, я деревенский участковый. Но заявление я приму и проверку начну. По всей форме». «А Соня?» — спросила Олеся, и голос у нее дрогнул.

«Дочка моя, она у Марины. Я хочу ее видеть, хочу забрать». Богдан вздохнул.

«Вот с этим сложнее всего», — сказал он честно. «По-человечески, вы мать, ребенок ваш, все ясно. А по закону, если ваша сестра оформила над девочкой опеку, как над сиротой при живой матери, то это еще доказать надо, что мать жива и что опеку взяли обманом. Вот когда все докажем, суд отменит незаконную опеку и официально подтвердит ваши права как матери. А раньше времени врываться и хватать ребенка нельзя, хуже сделаете. Ребенку и так досталось, а тут еще скандал, тетка родная, чужая женщина, которая говорит: „Я твоя мама“. Дите перепугаете. Тут терпение нужно. Тяжело, знаю, а надо терпеть».

Олеся опустила голову. Знахарка положила ей руку на плечо. «Слыхала? Терпение. Я ж тебе говорила, не с наскоку. Все вернем, но по уму». Тем же вечером до избы знахарки докатилась и сама Марина.

Приехала на своей блестящей машине, которая смотрелась среди деревенских сугробов чужеродно, как заморская птица в курятнике. Постучала, не постучала, забарабанила в дверь кулаком. Галина Петровна отворила не спеша.

На пороге стояла женщина под сорок, ухоженная, в дорогой шубе, с лицом, которое когда-то, наверное, было красивым, а теперь застыло в выражении холодной злобы. Она была старшей сестрой Олеси, но сходства между ними почти не осталось. Будто из одного корня выросли два разных дерева.

Одно к солнцу, другое в трясину. «Где она?» — процедила Марина, пытаясь заглянуть через плечо старухи. «Где эта тварь, что моей сестрой прикидывается? Я знаю, она тут. Выдай ее, пока я по-хорошему прошу». «По-хорошему?» — переспросила знахарка, не двигаясь с места и не давая пройти. «А по-хорошему, Марина, здоровкаться надо, когда в чужой дом входишь. Тебя мать-то, Оксана покойница, не учила разве? Ох, не учила, видать. Или ты забыла все, что материнское?» «Не смей о матери, ведьма старая!» — вспыхнула Марина. «Пусти, или я полицию вызову. Тебя за укрывательство мошенницы притянут». «Зови», — спокойно сказала Галина Петровна. «Зови, милая. Только знаешь что? Богдан, участковый наш, уже все знает. И Олесины бумаги видел, и заявление принял. Так что полицию звать. Это ты хорошо придумала. Пусть приезжают. Разберутся, кто тут мошенница. Ты вот, к слову, сестру родную в чужую землю продала. В неволю. Дочь у нее отняла. Дом покойницы-то на себя переписала. А теперь еще и живую самозванкой кличешь. Это ж сколько всего на одну душу, Мариночка. Тяжело поди носить». Марина осеклась. В глазах ее мелькнул страх.

Тот самый животный, что мелькает у пойманного зверя. Но она быстро совладала с собой. «Ты ничего не докажешь, старуха», — сказала она тише, но злее.

«Слово выжившей из ума знахарки против меня? И бумажки какой-то беглянки, без роду, без племени. Да меня тут вся деревня знает как порядочную. Я сироту-племянницу пригрела. Я матери поминки справила. А это…» Она кивнула вглубь избы. «Это пусть катится, откуда пришла. Пока цела. Тут места глухие, метели злые. Сама знаешь, как оно бывает. Пошел человек, да не дошел». Это была угроза. Прямая, ничем не прикрытая…