Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное

Осталось у этой истории и еще одно, последнее. Суд шел в райцентре, в старом обшарпанном здании, где пахло сургучем, пылью и казенной тоской. Олеся пришла туда сама.

Бондаренко советовала, да и знахарка сказала: «Иди, дочка, погляди им в глаза. Поставь точку не в бумаге, а в себе».

Марина с Игорем сидели на скамье для подсудимых. Олеся смотрела на них и не узнавала. Ни тех блестящих, самоуверенных людей, что когда-то ее устраивали.

Игорь сгорбился, постарел, весь как-то съежился и все косился на Марину со злобой. Сам же ее и утопил, а теперь ненавидел за то, что рядом тонет. А Марина сидела прямая, застывшая, с лицом, из которого ушла вся прежняя ухоженная краса.

Только жесткие складки у рта да загнанный блеск в глазах. Когда вызвали Олесю, она встала, вышла к трибуне и рассказала все. Спокойно, без крика, без слез.

Те слезы она давно выплакала в знахаркиной избе. Про сватовство, про чужую страну, про отобранный паспорт, про запертый дом, про дочь, которую отдала своими руками, про побег через полмира, про метель, что чуть не стала ей могилой. Зал слушал, затаив дыхание, и даже строгий судья глядел на нее без обычной казенной отстраненности.

— Скажите, — спросил под конец судья, — есть ли у вас вопросы к подсудимым? Олеся повернулась к сестре, долго молчала. — Один, — сказала она наконец. — Марина, ты вот все придумала, свадьбу эту, неволю, покойницей меня объявить, дом, землю, ладно, дом, ладно, деньги, но Соню-то зачем? Дочь мою малую зачем у меня отняла? Тебе ж ребенок не нужен был, ты живого человечка как гирьку взяла, чтобы меня держать.

— Вот это я и хочу понять. Как? Как рука поднялась? Марина дернулась, будто ее ударили, открыла рот и не нашлась. Что-то мелькнуло в ее лице, не то стыд, не то страх, и тут же спряталось под привычной злобой.

— Не строй из себя святую, — процедила она. — Тебе все легко досталось, мамина любимица, тихоня, а я как проклятая всю жизнь выбивалась, мне никто ничего не подарил. — И потому ты решила забрать у меня, — тихо сказала Олеся.

— Понятно, больше вопросов нет. Она отвернулась и пошла на свое место. И в этом ее спокойном, ровном шаге было больше силы, чем в любом крике, так что даже Марина проводила ее взглядом, в котором впервые за все эти годы мелькнуло что-то похожее на понимание того, кого она предала.

Приговор вынесли к зиме, когда снова легли снега, те самые, что чуть не забрали Олесю навсегда. Обоим — реальные сроки — за мошенничество, за подделку документов, за все то темное, что они наворотили. Игорь, сдавший всех и вся, получил чуть меньше, Марина — больше…