Старуха откопала замёрзшую незнакомку из снега, а затем заметила у неё в ладони нечто странное
На имущество осужденных наложили взыскание, а часть средств направили в счет возмещения вреда Олесе. А незадолго до того, как за Мариной закрылись двери, она пришла к сестре сама, пешком, через всю деревню, под взглядами. Та самая Марина, что раньше подъезжала на блестящей машине, постаревшая, осунувшаяся, в потрепанной уже шубе.
Постучала в дом с резными наличниками. Олеся открыла. Долго смотрела на сестру, молча.
«Пусти, — сказала Марина. Голос ее дрожал. — Олеся, сестра, пусти хоть на порог. Мне идти некуда. У меня все отняли. Меня посадят вот-вот. Ты ж не такая, как я. Ты добрая, ты в мать. Прости. Слышишь? Прости меня. Я не со зла. Я запуталась. Это все Игорь. Это он придумал. Он меня втянул. Пусти. Дай хоть чаю. Дай на Соню глянуть напоследок». Олеся стояла в дверях.
За ее спиной, в теплой глубине дома, тикали ходики. Потрескивала протопленная с вечера печь, и слышался тонкий голосок Сони, что-то напевавшей. А перед ней стояла женщина, которая продала ее в неволю.
Отняла у нее годы, дом, дочь. Отцовых пчел заморозила. И теперь просила чаю и прощения.
«Чаю дать могу, — сказала Олеся наконец. И голос ее был ровным, без злобы, но и без тепла. — На дорогу. Согреешься, да пойдешь. А на порог не пущу. И на Соню глядеть не дам. Ты ей не тетя больше. Ты ей никто. И мне никто».
«Как же так? — прошептала Марина. — Мы ж кровь одна». «Кровь одна, — согласилась Олеся. Да только кровь, Марина, ничего не значит, если человек гнилой. Мама наша была из этой крови и была святая. А ты из этой же крови и вон что натворила. Значит, не в крови дело, в человеке. Ты выбрала. Каждый день выбирала, когда меня продавала, когда Соню прятала, когда покойницей меня звала. Никто тебя за руку не тянул, так что теперь неси то, что выбрала. Она помолчала. Я тебя не прощаю, — сказала Олеся твердо. — И не прощу. Не потому, что зла держу, зло я, спасибо бабе Гале, из сердца выжгла. Оно меня саму изнутри бы сгрызло. А потому, что прощать — это как рану до срока зашивать. Сверху затянется, а внутри гнить будет. Ты не каешься, Марина, ты просто попалась и струсила. Кайся ты по-настоящему, я б, может, и руку подала. А ты жалеешь себя, а не то, что мне сделала. Иди, чаю вон возьми в дорогу…»
