Суд почти решил оставить ребёнка с матерью, пока сам мальчик не попросил слова

— Да. Я почитал ему.

— Хорошо.

Богдан начал переодеваться. Он снял рубашку, повесил её на стул, открыл шкаф. И вдруг Олеся сказала почти будничным тоном:

— Богдан, ты сегодня в гостиной поспишь?

Он замер, держа в руках пижамные брюки.

— Что?

— Я привыкла спать одна. Там, где я лечилась, у меня была отдельная палата. Мне сейчас трудно, когда рядом кто-то лежит. И кровать, если честно, тесновата.

Он несколько секунд смотрел на неё, не веря, что она говорит это всерьёз.

— Олеся, я твой муж.

— Я помню. Но я правда хочу нормально выспаться. Ты же не станешь делать из этого проблему в первый вечер?

В её голосе не было просьбы. Скорее спокойное ожидание, что он уступит.

— Хорошо, — сказал Богдан после долгой паузы.

Он взял подушку со своей стороны кровати и направился к двери.

— И дверь закрой, пожалуйста, — добавила она. — Плотно.

Богдан вышел и закрыл дверь. Плотно, как она просила.

В гостиной диван встретил его провалившейся серединой и жёстким подлокотником. Когда-то они собирались заменить его на новый, но сначала деньги ушли на ремонт машины, потом на лекарства, потом на переводы за лечение, и диван остался, как многое в этой квартире, — вещью, которую постоянно откладывали на потом. Богдан достал плед, лёг, долго пытался устроиться удобнее, но шея почти сразу заболела. Он то подтягивал колени, то вытягивался, то поворачивался на бок, прислушиваясь, не откроется ли дверь спальни. Какая-то глупая часть его всё ещё ждала, что Олеся передумает, выйдет и скажет: «Прости, я не это имела в виду». Но за дверью было тихо. За окном горели редкие огни, по потолку тянулись полосы от уличного света. Богдан лежал, смотрел в темноту и впервые за полтора года боялся не счетов, не врачей, не будущих расходов. Он боялся понять, что семья, которую он спасал, уже не существует. Что Олеся вернулась домой только телом, а всё остальное осталось где-то далеко, среди чужих палат, новых привычек и людей, которым она теперь улыбалась охотнее, чем мужу и сыну.

Утро началось с боли в спине и шее. Богдан проснулся на диване раньше будильника, полежал несколько секунд, прислушиваясь к квартире. В спальне было тихо. Олеся, вероятно, спала. Или не хотела выходить.

Он поднялся, умылся холодной водой и пошёл на кухню. Нужно было готовить завтрак. Назару в школу, ему на работу. Жизнь не спрашивала, готов ли человек продолжать, она просто двигалась дальше.

Богдан достал яйца, молоко, хлеб, быстро взбил омлет, поставил чайник. Накрыл стол на двоих — для себя и сына. На Олесю не накрывал. Пусть отдохнёт, думал он. Может, после сна всё покажется ей не таким чужим.

Он разбудил Назара осторожно. Мальчик спал, свернувшись калачиком и обнимая медведя.

— Сынок, вставай. Завтрак готов.

— Ещё чуть-чуть, — пробормотал Назар, не открывая глаз.

— Нельзя. Опоздаем.

Через десять минут он пришёл на кухню уже в школьной форме, но без обычной утренней бодрости. Сел, посмотрел на омлет.

— А мама с нами не будет?

— Она спит. Не будем будить.

Они ели почти молча. Назар ковырял вилкой край омлета, будто хотел спросить что-то и боялся ответа.

— Что у тебя на душе? — тихо спросил Богдан.

— Ничего.

— Назар.

Мальчик поднял глаза.

— Пап, она теперь всегда такая будет?

— Какая?

— Ну… другая. Она говорит, но не со мной. Смотрит, но как будто не видит. Раньше мама обнимала меня каждый день. Говорила, что соскучилась, даже если уходила только в магазин. А вчера… — он осёкся и быстро моргнул.

Богдан обошёл стол и обнял его.

— Она пережила тяжёлое лечение. Люди после такого не сразу возвращаются к обычной жизни.

— А сколько ждать?

— Не знаю. Но мы будем терпеливыми. Хорошо?

Назар кивнул, хотя по его лицу было видно: терпение для ребёнка — слишком сложное слово, когда хочется простого материнского тепла.

В машине по дороге в школу он снова молчал. Богдан попытался отвлечь его разговором о физкультуре и математике, но ответы были короткими. У школьных ворот Назар взял рюкзак, вышел, потом обернулся.

— Пап.

— Да?

— Спасибо за завтрак. И за сказку.

— Всегда пожалуйста. Хорошего дня.

Богдан смотрел, как сын идёт к входу, маленький, с рюкзаком за спиной, и сердце его сжималось от бессилия.

Ресторан «Сезон», где он работал последние восемь месяцев, находился в центре города. Заведение было небольшим, но популярным: уютный зал, спокойная музыка, кухня без лишней роскоши, зато с постоянным потоком заказов. Шеф Леонид Савельевич был строгим, но справедливым, и Богдан ценил это. После собственного кафе работать на чужой кухне было тяжело не физически — морально. Но он смирился. Ради Назара, ради счетов, ради жизни, которая не оставляла выбора.

— Доброе утро, — сказал он, заходя в служебную зону.

— О, наш герой вернулся, — отозвался Мирон, су-шеф и единственный человек на работе, которому Богдан рассказывал больше, чем остальным. — Ну что? Как встретили прекрасную супругу?

Богдан молча надел фартук.

Мирон посмотрел на него внимательнее.

— Настолько плохо?