Суд почти решил оставить ребёнка с матерью, пока сам мальчик не попросил слова

— Пойдём на двор на минуту.

Они вышли в маленький служебный дворик. Мирон закурил, Богдан прислонился к стене и посмотрел на серое небо.

— Она будто не она, — сказал он наконец. — Холодная. Чужая. С Назаром как с соседским ребёнком. Со мной… — он усмехнулся без радости. — Она попросила меня спать в гостиной.

— В первый вечер? — Мирон даже сигарету отодвинул от губ. — Серьёзно?

— Сказала, что привыкла одна.

— Может, после лечения ей правда нужно время?

— Я и сам так себе говорю. Но дело не только в этом. Она злится, что я продал кафе. Не благодарит, не понимает. Злится.

— За то, что ты оплатил ей операцию?

— За то, что продал семейное дело без её согласия.

Мирон покачал головой.

— Богдан, я не люблю лезть в чужие семьи, но это звучит неправильно. Совсем неправильно. Ты сделал то, что должен был сделать муж.

— А она считает, что я уничтожил её нормальную жизнь.

— Поговори с ней. Не на бегу, не при ребёнке. Сядьте и поговорите.

— Попробую.

Но весь рабочий день Богдан понимал: разговор с Олесей не станет тем мостом, который вернёт их друг к другу. Заказы шли один за другим, нож мелькал в руках, сковороды шипели, шеф отдавал команды, а мысли Богдана всё равно возвращались домой. К жене, которая смотрела на их квартиру с презрением. К сыну, который спрашивал, любит ли его мама.

После смены он забрал Назара из школы. Мальчик выбежал к машине с одноклассником.

— Пап, можно Ярик к нам зайдёт? Мы хотели конструктор собрать.

— Сегодня не получится. Мама только вернулась, пусть дома будет спокойно. В другой раз, хорошо?

— Хорошо, — Назар попрощался с другом и сел в машину.

— Как день?

— Нормально. А мама проснулась? Что она делала?

— Сейчас приедем и узнаем.

Дома их встретила странная тишина. Олеся сидела в гостиной на диване с журналом. Телевизор был выключен. На кухне оказалось чисто, даже слишком чисто: ни чашки в раковине, ни крошек на столе, ни запаха еды.

— Ты сегодня ела? — спросил Богдан.

— Нет, — не отрываясь от журнала, ответила она. — Не хотелось.

— Уже вечер.

— И что? Я сама разберусь, когда мне есть.

Назар стоял у двери в гостиную.

— Мам, привет.

Олеся подняла глаза.

— Привет. Как школа?

— Хорошо. Я пятёрку по математике получил.

— Молодец.

И снова журнал. Назар постоял ещё немного, ожидая продолжения — вопроса, улыбки, хотя бы жеста рукой. Ничего не произошло.

— Я уроки пойду делать, — пробормотал он и ушёл.

Богдан проводил сына взглядом, потом повернулся к жене.

— Олеся, нам нужно поговорить.

— О чём?

— О нас. О том, что происходит.

— Ничего не происходит. Я адаптируюсь.

— Адаптируешься? Хорошо. Но, может, ты попробуешь хотя бы немного быть рядом с Назаром? Он ждал тебя полтора года. Последний месяц только твоим возвращением и жил.

Олеся закрыла журнал, но палец оставила между страницами.

— Я его мать. Мне не нужно доказывать это каждую минуту.

— Я не прошу доказывать. Я прошу обнять его. Спросить, как прошёл день. Послушать две минуты. Почитать ему вечером.

— Он слишком большой для вечерних сказок.

— Ему семь.

— Именно. Уже не младенец.

Богдан почувствовал, как внутри поднимается раздражение, но постарался говорить ровно.

— Ты весь день была дома. Можно было хотя бы ужин приготовить.

Олеся медленно поднялась с дивана.

— Прости, но я не нанималась быть домработницей. Хочешь ужин — приготовь. Ты ведь повар.

— Я работаю с утра до вечера. Потом забираю сына, делаю с ним уроки, готовлю, стираю, убираю. А ты что делаешь?

— Я вчера вернулась после тяжёлого лечения! — вспыхнула она. — Ты вообще помнишь, что я заново училась ходить? Что я полтора года жила между процедурами и болью?

— Помню. Каждый день помню. Поэтому и продал кафе.

— Опять кафе! — Олеся раздражённо рассмеялась. — Да, продал. И теперь мы живём в старой квартире, считаем деньги, а ты работаешь на чужой кухне. Это, по-твоему, жизнь?

— Это наш дом.

— Дом? Посмотри вокруг. Потёртая мебель, старые обои, ковёр у двери, который давно надо выбросить. Я там увидела, как люди могут жить. Красиво, свободно, с комфортом. А здесь всё напоминает бедность.

— Значит, тебе важнее стены и мебель, чем семья?