Суд почти решил оставить ребёнка с матерью, пока сам мальчик не попросил слова

Storium · Читати українською:

Она не ответила. Только посмотрела на него с таким холодным превосходством, что Богдану стало трудно дышать.

В дверях детской появился Назар. Глаза красные.

— Не ругайтесь, пожалуйста.

Богдан сразу осёкся.

— Сынок, мы просто разговариваем.

— Вы кричите.

Олеся повернулась к нему.

— Иди в комнату. Это не детский разговор.

— Мам…

— Я сказала, иди.

Назар посмотрел на отца. Богдан кивнул, хотя внутри всё сопротивлялось.

— Иди, малыш. Всё хорошо.

Когда дверь детской закрылась, Богдан тихо произнёс:

— Ты видишь, что делаешь? Он плачет.

— Он должен привыкать, что жизнь не устроена вокруг его желаний.

— Ему семь лет, Олеся.

— Тем более пора взрослеть.

Богдан ушёл на кухню. Нужно было готовить ужин. Нужно было накормить ребёнка. Нужно было делать привычные вещи, потому что, когда рушится семья, кастрюли всё равно стоят пустыми, уроки всё равно нужно проверять, а утром всё равно наступает.

Следующие шесть месяцев прошли так, будто квартира превратилась в место, где люди живут рядом, но не вместе. Сначала Богдан ещё пытался считать дни и надеялся, что холод Олеси постепенно оттает. Он покупал продукты, которые ей могли подойти, осторожно спрашивал, не нужна ли помощь, предлагал пройтись втроём в выходной. Она отвечала односложно, находила причины отказаться, уходила в телефон или закрывалась в спальне. Потом он перестал считать дни. Они слились в одну длинную полосу, где утром нужно было быстро собрать сына, днём работать, вечером удерживать дом от окончательного распада. Богдан каждую ночь спал на диване в гостиной. Утром вставал первым, готовил завтрак, будил Назара, отвозил его в школу, мчался на работу, после смены забирал сына, готовил ужин, проверял тетради, читал перед сном. Он делал всё, что делал раньше, только теперь в квартире была Олеся — и от этого почему-то становилось не легче, а тяжелее.

Олеся устроилась переводчиком в крупную торговую компанию. Работала много, возвращалась поздно. Иногда говорила, что задерживается на важных встречах, иногда уезжала якобы по делам в другой город, иногда просто не объясняла ничего. Богдан перестал спрашивать. Любой вопрос превращался в ссору, любое замечание — в обвинение, любое напоминание о Назаре — в холодное раздражение.

Назар за эти месяцы изменился. Он стал тише. Из его поведения исчезла та беззаботная поспешность, с которой дети бегут к родителям, уверенные, что их всегда выслушают. Раньше он мог полчаса рассказывать о школьном дне, о друзьях, о тренировке, о том, как кто-то смешно ответил у доски. Теперь чаще отвечал «нормально» и уходил к себе. С матерью он почти не говорил. Сначала пытался, потом перестал. Весь его маленький мир сжался до отца, школы, книг и тренировок. Богдан видел это и мучился: их близость с сыном стала ещё крепче, но в ней появилось что-то горькое, словно они оба переживали одну потерю и боялись произнести её название.

В тот вечер Богдан готовил курицу с овощами, пока Назар за кухонным столом решал задачи. Было около семи, когда входная дверь хлопнула. Олеся прошла в гостиную, не поздоровалась, бросила сумку на диван и кому-то позвонила. Богдан слышал её смех — лёгкий, звонкий, почти тот самый, который помнил с первых лет брака. Только дома, рядом с ним и Назаром, она так давно не смеялась.

Мальчик поднял голову. В его глазах был вопрос, который он не задал: почему для кого-то у мамы есть такой голос, а для нас нет?

— Ужин скоро, — сказал Богдан, стараясь отвлечь его.

— Я почти доделал.

Через несколько минут они сели за стол. Олеся вошла на кухню всё ещё с остатком улыбки на лице, но, увидев еду, поморщилась.

— Опять курица.

— Сегодня это лучший вариант, — спокойно сказал Богдан. — По деньгам и по времени.

— Вот именно. Всё у нас теперь «по деньгам».

Она отложила вилку, так и не начав есть.

— Богдан, мне нужно поговорить с тобой.

Он посмотрел на Назара. Мальчик замер.

— Не при нём? — спросил Богдан.

— Не при нём.